XXV
Лиле никто и никогда не говорил, что она красива. Случайные ценители, появлявшиеся на пути, скорее обращали внимание на ее некую инопланетность, ускользающее очарование отдельных черт. Но время шло. То, что было неуклюжим обаянием, вызрело в элегантное прозрение. Жизнь словно вдруг игриво оглянулась и, показав язык, объявила о том, что пора принять себя в новом привлекательном обличье. Случилось это внезапно после одной ночи на излете лета. Лиля, отчаявшись понравиться Давиду как женщина и не имея ни единой возможности конкурировать с его поклонницами, стояла в саду под льющимся утешением звездного неба. Серебро словно струилось в безветренном ночном воздухе, оседало пылью на листья груши. Что-то глубоко внутри сжималось безответным страданием, обрекая на одинокую тоску. Одна вечерняя звезда горела особенно ярко, словно проявляла некое сострадательное любопытство. Лиля долго смотрела на Венеру в немом восхищении и вдруг воскликнула:
- Ослепительная звезда! К сожалению, я не знаю твое имя. Но поверь мне, ты безгранично прекрасна. Наверняка, ты сама не знаешь, насколько ты умеешь притянуть глаза смертных, пленить их и заворожить. Как бы я хотела владеть такими же сияющими чарами! Если бы ты только знала, как трудно жить в мире, где твоя внешность не обладает даром притяжения. Все смотрят на меня словно сквозь стекло. Хвалят за доброе сердце, умные речи, теплую поддержку. Но я лишь друг - не более того. Помоги мне, если это в твоих силах. Надели меня красотой и способностью очаровывать. Ведь ты в этой науке непревзойденная мастерица. Дай мне шанс узнать мир любви. Ведь пока я просто неприметно цвету на обочине дороги. А стоит человеку, которого я люблю, заметить розу в саду, он просто скользит взглядом мимо меня и тут же забывает. Я - никто. Меня только можно использовать с врачебной целью, для случайного успокоения. Ах, если бы взять от тебя силу покорять души. Как бы я была счастлива!
Трудно сказать, действительно ли Венера услышала просьбу песчинки на планете Земля и наделила ее сексуальным притяжением. Или же обстоятельства сложились таким образом, что Лиля сама решила улучшить свою неприметную внешность, очнувшись от невинного забытья. Но вышло так, что на следующий день она вдруг скинула всю одежду и подошла к зеркалу. Девушка пристально рассматривала себя длительное время. Она вдруг осознала, что основа довольно хороша, но ей не хватает достойного обрамления. Впервые в жизни Лиля задумалась о соблазнительном гардеробе и использовании декоративной косметики. Она гордо вздернула голову и отправилась по магазинам, старательно открывая для себя мир женских ухищрений. Начиналось время преобразований во имя любви. Неожиданно выяснилось, что обычная тушь возносила лицо рядовой простушки на поэтическую высоту. Проходящие мимо люди просто впивались глазами в Лилю, словно силясь припомнить некий давно забытый образ из кинематографа. Струящиеся платья, шелковые блузы с лукавым кокетством вытесняли безликость прежнего гардероба. Лиля превращалась в пленительное создание, часто встречающее на пути восторженные взгляды. Но, как известно, чтобы стать полноценно красивой, надо самой осознавать свою красоту. Лиля же пока недоуменно избегала внимания вокруг, испуганно осознавала, что знаки внимания на улице уделяются именно ей. Она еще не вполне верила в свершившееся, но внутри уже теплились проблески робкой, изумленной радости. Они были похожи на первый глоток алкоголя, дурманили и завораживали. Сначала золотистая вспененная прохлада на губах. Затем - нежное щекотание ласки где-то глубоко внутри. Это уходящее в призрачную бесконечность удовольствие словно говорило: «Наслаждайся, цвети, растворяйся в радости, потому что лучшее уже позади». Синтез чистого мерцания и чуть терпкая горечь на дне - все это обволакивало ликованием и предвосхищением любви.
Пришло время отпуска. Одесса осенью была наполнена голыми стволами платанов, тускло светящимися на солнце. Обнаженное бесстыдство деревьев вгрызалось узловатыми корнями в выбоины тротуаров, взрывало асфальт цивилизации. Пустынный пляж в конце сентября обладал некой медитативной расслабленностью. Вода уже очистилась от назойливого человеческого присутствия и дышала крыльями одиноких птиц. Виноград обвивал разрушенную серость стен, желтизна прихватила листву каштанов. В хаотичную раздробленность улиц вонзались старые фонари, делясь ржавым задором со случайными вывесками. Дворы были наполнены разноцветным бельем, ароматом шашлыка, тихим стуком шахматных фигур. Истрепанное советское наследие, потуги на античность, лес спутанных проводов, наскальная живопись современных творцов - все это смешивалось в некий юмористический гротеск, обессиленный сюрреализм.