XXXI
Давид сначала не обратил внимания на слова Лили. Приняв позицию главенствующего оракула, играющего судьбами, он прислушивался только к своему внутреннему голосу. Идеи, приходящие извне, редко обладали оригинальностью. Все было уже известно, передумано, прочитано. Иногда в новых беседах проскакивало полезное зерно, обладающее новизной и свежестью, но оно редко использовалось в его разуме в первоначальном виде. Давид давно отрекся от доверия, преломляя мысли собеседников под своим собственным углом зрения. Только так они приобретали рациональную полновесность и возбуждали.
Отсутствие Лили так и осталось незамеченным. Приходили новые девушки, очаровываясь талантами искусного мага. Они приносили с собой таинственный шепот бесплодной надежды. Но с каждым днем воздух жизни становился все более пыльным и блеклым. Давид еще не вполне понимал, что, отвергнув чистоту, лишился твердого основания под ногами. То, что его прежде поддерживало и выводило из лабиринта, померкло. Он еще не совсем осознал, что попал в ловушку собственной игры. Но депрессия, скалясь скорбным бесчувствием, уже стучалась в привычную дверь. Костяшки сухих пальцев отбивали дробь в висках, цепкие когти пробирались к самому сердцу. Антидепрессанты уже не помогали, так же, как и не помогала верная музыка и случайные связи. Каждый день становилось только хуже. Резкие перепады настроения сменялись душевной тяжестью. По неизвестной причине вдруг явственно проявилась обида на весь мир, граничащая с ненавистью и мелочным подозрением. Гнусная муть сопровождала повсюду, билась в бессмертии. Минуты растягивались в мучительные часы, часы были подобны промозглой сырой вечности. Потом вдруг появилась темнота, схватившая за горло с отчаянной силой. Краски жизни вдруг померкли, мир превратился в черно-белое кино, а сама область экрана непрерывно сужалась. Серый тоннель затягивал в свое всасывающее жерло, где-то глубоко внутри, в глухой бездне раздавался устрашающий скрипящий хохот. Сжавшись от омерзения, Давид вдруг заметил сгорбленную старуху, подмигивающую ему с похотливой усмешкой. Она прятала свою тощую руку в обветшавших серых одеждах, словно удерживая некую постыдную тайну. Вдруг исчадие самого ада резко вскинуло нож и стало скрести им по душе Давида. Вверх-вниз, вверх-вниз, с ритмичной хваткой. Душа издавала ржавый скрип разрушенной шестеренки, зубчики рассыпались и крошились, засыпали пеплом отчаяния. Давид корчился от боли в ногах скалящейся гарпии, полностью утратив способность произносить слова и звать на помощь. Немощные потуги изрыгались только в безмолвный сиплый хрип, а старуха еще яростнее скребла лезвием, наслаждаясь произведенным злом. Свет погас. Все видимое стало бесцветным, все живое помертвело. Личность разрушалась, все представления о мире противоречили друг другу, взывали к бессмысленности бытия. Все то, что было раньше ценно, рухнуло. Мир выгорел дотла, солнце погасло. Старуха приходила все чаще, прерывая свое глумящееся торжество лишь моментами, которые ей требовались для заточки ножа.