XXXIII
Однажды Давид проснулся ранним утром. За окном бесновалась метель. Нарушая все принципы позднего октября, обрекая осень на преждевременное угасание, снег бился в окна с яростью и безумием. Утро было свидетелем кромешной тьмы, безудержной обреченности. Сама природа словно оплакивала свое любимое дитя, угасающее в расцвете жизни. Давид поднялся с кровати ценой невероятных усилий и, подойдя к окну, задумчиво и долго всматривался в свивающееся одиночество снега. Что-то терпеливо вбивало белоснежные сваи в озябшую землю, силясь нарушить ее безупречную целостность.
Давид вдруг ощутил Вагнера в самом разгуле стихии. Достав дрожащими пальцами пластинку, он запустил торжество «Полета валькирий» в окружающий мир, словно вторя стихии. Гром и треск воительниц врывался в облака, оглашал сумрак комнаты победным кличем. Нерастраченные силы, упоение жизнью вдруг влились в сознание. Давид, ощутив приступ невероятного внутреннего подъема, слился с музыкой и, кинувшись к проему, широко распахнул раму. Снег, словно дождавшись запретного шанса, ворвался в теплую утробу комнаты, впился ледяным освобождением в легкие. Давид жадно дышал и чувствовал жизнь как в последний раз. Он вдруг словно прозрел, обрел понимание и волю. Откинувшись назад, он развел руки в стороны, обнимая прощальный дар жизни, сливаясь с безудержным хохотом, ржанием коней и звоном оружия. Хотелось неистово смеяться и благодарить просветление. Но ноги вдруг подкосились, и Давид свалился ничком на пол, как дерево, срубленное безжалостным топором провидения. Лавина вибрирующих звуков накрыла безмолвное тело, снег заметал узоры на старом ковре. Поезд жизни увозил пронзительную тишину в дорогу без названия. Метель из преисподней стонала и рвала стремительным ветром руки занавесок, протянутых к парню в бьющемся сострадании.
Мать нашла Давида на следующий день в этом же месте. Она предусмотрительно принесла домашнюю пищу, заботясь о здоровье единственного сына, своего возлюбленного любимца. Парень метался в горячке, окно по-прежнему было распахнуто. Он был накрыт одеялом из снега, который медленно таял на его горящей коже. Пластинка ядовито шипела, потрескивала острой иглой. Оцепеневшая женщина кинулась вниз, судорожно обхватила сына за голову и взорвала скрипящую тишину неистовыми воплями. Сын, однако, уже не реагировал на внешние раздражители, он был слишком далеко. Лишь робкая тень улыбки пробежала по его умирающему лицу и угасла, не имея сил для полного воплощения в жизнь.
Вызванный врач только долго качал головой и сообщил оглушенным родителям, чтобы готовились к худшему. Тело уже не имело ни малейшей возможности сопротивляться смерти. Так же, как и душа, затерянная в невесомости. Давид просто остановился на короткое время на перекрестке, словно подготавливаясь к иной реальности, о которой часто мечтал. Он еще оглядывался через плечо на привычный, так хорошо знакомый мир, но притяжение неведомой силы уже затягивало его в вечность. Окно было закрыто, но в своем собственном мире молодой человек вдруг увидел его распахнутым, полным призрачного света. Давид легко поднялся на подоконник и, просияв глазами на прощание, вышел на невесомый путь.