После тринадцати лет Дэвид внезапно начал привыкать к одиночеству. Чтобы выжить морально, он, естественно, задумывался о смысле жизни, о том, как найти где-то свое место. Так он начал заниматься философией, сам того не замечая. Тем не менее, невозможно стать великим философом за несколько лет ранящей практики в подростковом возрасте. Дэймон продолжал терпеть неудачи в школе, равнодушие в собственной семье. Обычно удача приходит к тем, кто старается выбраться из беспросветного дна жизни. Мальчик еще не пришел к пониманию деятельного старания, он просто затих в скованном одиночестве, спрятавшись от окружающего мира в темном чулане своей души. Никто не знал о внутренней боли подростка, никто не интересовался желаниями невидимого призрака. Он превратился в отверженную тень улиц, которую все проклинали, пока мечтали о солнце. Разбитое сердце стало незримым символом детства Дэймона. Мука была такой глубокой и незаслуженной, что вызывала удивление вместо слез. Плач сменился сухими глазами и внутренними вопросами. Он постоянно искал причину собственного страдания, но не находил ее. Мальчик выплакал все слезы еще в детстве, чем иссушил сердце до основания. Он стал пустыней. Пустыней, отвергнувшей цветение жизни.
V
Однажды вечером Стивен неожиданно зашел в комнату Дэймона. Это был исключительный случай. Отец никогда не разговаривал с сыном, не посещал его укромный уголок. Мальчик просто не существовал для него. Открыв с размаху дверь и вглядываясь в испуганные глаза собственного ребенка, старший Уэбб сразу перешел к делу.
- Ты…это. Прекращай просиживать зад. Вечно из конуры своей не вылезаешь. Пора приносить пользу семье, начинать зарабатывать, у нас каждый пенни на счету. Жрешь ты за троих, а толку с тебя никакого. Тебе уже четырнадцать лет, взрослый мужик, а все отсиживаешься. Готовься: завтра возьму тебя на работу. С паршивой овцы хоть шерсти клок.
Дэймон не привык сопротивляться. Вглядываясь в отца, внутренне содрогаясь, он молчаливо согласился. Сердце сжималось от предчувствия новой беды. Мальчик стал мнительным, тревожным, повсюду ощущал роковую неизбежность. Он оказался прав: на следующий день подросток попал в окружение еще более грубых, агрессивных людей. Худой, жалкий, неуклюжий от робости, с лицом, воспаленным от прыщей, Дэймон служил постоянным объектом для насмешек. Покорная молчаливость развязывала грязные рты. Как свора шакалов, алчущих крови, коллеги набрасывались на беззащитного парня, силясь укусить с наибольшей жестокостью, ранить в самое больное место. Дэймон служил на подхвате, ничему не научился, потому что работа сантехника была ему абсолютно не интересна. Социально адаптированные коллеги неустанно клевали изгоя, вместо того, чтобы научить его своему мастерству. Никто не воспринимал подростка серьезно. Он был лишней обузой, довеском к рукастому Стивену. Но, несмотря на пустоту бесплодной работы, отчаянное положение жертвы, Дэймон извлек урок жизни из этой бесчувственной клоаки, дымящейся потом и наглостью. Он стал наблюдать за сантехниками и клиентами, записывать наблюдения в блокнот своей души, накапливать представления о людях в разных ситуациях. Парень сканировал модели поведения, систематизировал характеры, вычленял общие фразы для разных социальных слоев - словом, он изучал психологию разных срезов общества.
Из-за неадекватных собственников плохого района работа была опасной. Если дверь открывал пьяный человек, сантехники сразу разворачивались и уходили. Но проблемы случались и с трезвыми клиентами. Однажды поступил вызов о протечке сифона. Как выяснилось, он был старый и подлежал замене. Объяснив ситуацию клиенту, Дэймон уже собирался уходить. Но агрессивный рослый мужлан загородил собой выход и процедил сквозь зубы: «Я тебя не выпущу, урод, пока не отремонтируешь сифон. Выполняй заказ, а не хлопай глазами». Коллегам пришлось вызволять товарища из плена. Бывало, бросались с ножом, отказываясь платить деньги. В таких исключительных случаях на помощь приходила полиция.
Дэймон предельно страдал от бездомных кошек и собак, живущих в подвалах. Они кидались на него, охраняя собственное укрытие, скалили зубы, шипели. Это был черный мир зловонного падения, омерзительное чрево столицы. Земляные блохи атаковали тщедушное тело. Крысы с проворным злорадством прыгали прямо на плечи. Вся работа превратилась в клубящееся мучение, удаление из канализации слипшегося кома сгустков жира, рыбьих потрохов, салфеток, прокладок, презервативов, подгузников и других смрадных отходов человеческой жизнедеятельности. В конечном итоге каждый человек превратился для Дэймона в источник зловонного испражнения, отвратительного разложения. Он ненавидел людей, ненавидел общество, ненавидел весь окружающий мир. Ожесточение навсегда поселилось в его сердце. Каждая минута, посвященная ненависти, воровала бесценный дар любви, устремляющийся в вечность.