Детям запретили видеться с биологическим отцом. Они резко попали в изысканное общество с вежливыми манерами. Прошлое было упразднено, поругано, забыто и выброшено за ненадобностью. Именно в этом момент внезапного возвышения Дэймон вновь приобрел чистую кожу и красивый голос. Шестнадцатилетний утенок стал превращаться в прекрасного лебедя, и это обстоятельство открыло ему двери в другое измерение человеческого участия. Внешняя привлекательность дополнялась статусом в обществе. Люди стали присматриваться к нему, девочки стреляли глазками. Появившийся друг в Канаде тоже поднял уверенность робкого подростка. Он начинал любить себя, пока не вполне доверяя собственному везению. Дэймон еще боялся признаться себе в том, что он стал нормальным человеком, не изгоняемым из толпы. Парень боялся сглазить пробуждающуюся белую полосу в его жизни.
Страна, предельно далекая от цивилизации, удручала Дэймона. После приобретенного бытового рая с отполированным камином, дорогой мебелью и прочими удобствами буржуазного дома, местные гостиницы выглядели уставшими и ущербными. Интернет работал плохо, местные жители часто не понимали иностранный язык, друзей в дальнем краю он так и не нашел. Обладая ненавистью к чуждому миру, Дэймон внутренне проклинал туземцев. Сердце его было настолько изранено прошлым, что он еще не научился любить чужие культуры и мнения, отличающиеся от его собственного. Парень много читал. Отчим одобрял подобное увлечение и не мешал ему, в отличие от настоящего отца, попрекающего сына за праздность. Впитывая знания с любопытством молодости, вскоре Дэймон стал настоящим эрудитом. Но образование хорошо лишь в том случае, если ты имеешь возможность поделиться им с ближним, в спорах открыть новые грани непознанного. Дэймон же был предельно одинок. Плохой интернет лишал его возможности поделиться сокровенным с другом. Мать с отчимом еще находились на той стадии любовного увлечения, когда нуждались друг в друге каждую свободную минуту. Старший брат остался в Лондоне. Он уже поступил в университет и активно вливался в студенческие увлечения и привычки. Привыкший к мягкому солнцу Лондона, Дэймон томился в жаркой атмосфере чужого края. Все казалось ему пыльным, грязным и предельно недоразвитым. В уме он прикидывал, как можно поиздеваться над местными подростками, разыграть их с помощью нескольких фунтов. Жалость к обездоленным не была присуща его сердцу, английская врожденная самоуверенность силилась лишь развлечь себя. Жестокий подросток посылал отощавших местных ребят за огромными ведрами воды, кока-колой в дальний магазин, заставлял полностью снимать обтрепанную одежду и проходить по улице нагишом, пугая прохожих. Ничто не веселило его, разум искал обходные маневры от извечной тоски. Он кидал кость отверженным душам, страдавшим от голода и отсутствия крова, и тешил свое самолюбие через унижение других людей. Месть миру вылилась на головы невинных жертв. Развалясь в тени, Дэймон лениво подбрасывал мелочь в кармане и с презрением всматривался в лица окружающих ребят. Унижение слабых дало ему новое осознание своей собственной силы. Пусть вымученной, роковой и фальшивой, но такой новой и сладостной. Самооценка поднималась с каждым новым днем за счет несчастных жертв рока, попавшихся ему на пути. Пока родители пропадали на пляжах, целуясь украдкой, смущаясь от своих поздних чувств, Дэймон тешил самолюбие хитроумными проделками. В нем проснулся изысканный садизм гения. Временами он думал, что несчастные жертвы обстоятельств подставили бы ему даже спины для ударов, даруй он им деньги. Подросток обвинял в низменной корысти ни в чем не повинных людей, не обладая врожденной, а, тем более, приобретенной отзывчивостью. Он не мог поставить себя на место обычных африканцев, вынужденных покориться скучающему чужестранцу. Подобное сравнение никогда не приходило ему на ум. Дэймон пока был слеп и суров с людьми, несмотря на все прочитанные книги. Объективная философия милосердия и соучастия скрывалась за броней израненной души. Рана еще не впускала свет в свое зияющее отверстие, она просто сочилась мстительной ненавистью к окружающему миру. Кто заметит страдание в глазах ближнего, если собственные глаза ослеплены от злобы? Иллюзия власти толкала Дэймона в глубокую пропасть. Пока его душа падала, уверенность поднималась. Уверенность, подкрепленная насилием.