- Ты что, издеваешься? Почему ты так мучаешь меня, истязаешь!? Я ненавижу твое царство на Земле. Я презираю тебя за то, что ты создал меня для непрекращающихся мучений. Там, где я испытываю боль, ты получаешь злорадное удовольствие. Там, где я наконец-то чувствую крупицу счастья, ты вынашиваешь план мести. Жадность твоя, злоба не знает сытого предела. Ты готов жрать меня днями и ночами, топтать и калечить. Кто я для тебя? Лабораторная мышь, которой ты вспарываешь внутренности, травишь ядом, ломаешь лапы? Лучше схвати меня за хвост и ударь один раз о бетонный пол, потому что я не могу так больше. Я больше не могу!
И Дэймон выл раненым зверем, корчился на кровати, никого не подпускал к себе. Он превратился в сгусток ноющей боли. Поврежденная прежде стопа, как оказалось, вовсе не болела в прошлом. Теперь бы он побежал даже на сломанных ногах, лишь бы заглушить глубокую травму внутри себя. Горе рвало отчаянием, медленно уничтожало. Стертые границы реальности превращали дни в ночи, а ночи в серые сумерки. Жизнь в целом свернулась в какое-то бесцветное испарение, словно магма вулкана вырвалась наружу и иссякла в тлеющем бессилии. Гнойный нарыв прорвался, но миазмы отравляли воздух, сводили с ума. Дэймон впервые задумался о зависти богов. Как только он громко кричал о своей удаче, она тут же оставляла его. Бессмертные небожители заманивали наивного смертного в ловушки, расставляли сети, а позже усмехались над его доверчивостью. Развлекаясь в праздном величии, боги глумились над растерзанной жертвой, чувствовали себя творцами судьбы. А, как известно, редкое творчество обладает добротой. Оно съедает создателя, делает его одиноким и тщеславным. Не имея возможности ощутить тепло человеческого участия, пребывая в холоде вечности, боги издевались над счастливыми людьми. Ведь жалкие смертные могли ощутить красоту ускользающего дня, который уже никогда не вернется. Зависть медленно разрушала отстраненное милосердие небес. Боги иссякли, небо окончательно потухло. Дэймон стоял на пороге глубокой депрессии.
XIV
Нет ничего хуже сырой безнадежности ноября. Последний месяц осени, промозглый и серый, полностью истощил веру в светлое будущее. Ночь была наполнена тусклым намерением уйти из жизни. Грудь странно знобило. Туман, проявившийся на рассвете, застилал глаза. Голые деревья тряслись на ветру, дрожали, стряхивая с себя капли дождя.
Дэймон Уэбб поднялся на чердак за веревкой и ящиком. Он был опустошен и полон решимости убить себя. Все сомнения отпали: он наконец–то принял твердое решение, и ему стало легче. Смерть выглядела единственным логичным завершением бессмысленности бытия. После ухода матери ничто в мире уже не имело значения. Она была самым близким человеком, так поздно обретенным и навсегда покинувшим его. Кроме нее он был привязан только к бабушке, которая всегда тепло относилась к мальчику в детстве во время нечастых визитов и полностью оплатила университет. Если бы не она, Дэймон не оставил бы даже прощальной записки.
Пока отчим работал в домашнем офисе, полностью погруженный в собственное дело, Дэймон написал последние слова о губительном намерении, оставил лист бумаги на своей кровати и выбежал через заднюю дверь в стылое равнодушие улицы. День был ветреный. Деревья кренились с гулким стоном и скребли небо острыми когтями. Тучи закрыли небо непроницаемой скорбью. Небо словно придавило плечи серой плитой, втоптало в мокрый асфальт. Автомобили резали кровавым ножом старые стены, отражались в печальных лужах.
Парень вдруг осознал, что забыл надеть куртку. Холод пронзил его сердце. Ветер с яростной ненавистью набрасывался рывками и вгрызался в обреченное тело. Первым желанием Дэймона было вернуться домой и взять теплую одежду, но он очнулся и осознал бессмысленность этой затеи.
- Какой же я идиот! Нет, это просто непостижимо! Спустя полчаса меня уже не будет на этой прогнившей планете! Право, какие ничтожные мысли приходят в голову в последний момент! Холодно мне, видите ли, стало. Еще простужусь, а пледа и грелки не хватает. Что за чушь, что за обман сознания! Плевать, безгранично плевать. Какое мне дело, сколько ледяного ветра я нахватаюсь. Я свободен в своем последнем дыхании. Будь я хоть голым, не все ли равно! Воспаление легких мне уже не грозит, насморк тоже. Никто уже не будет играть со слабостью моего тела, выяснять, достаточно я закален или нет! Вот она: долгожданная свобода от шарад, ловушек, зловещих вымыслов рока. Я сам буду планировать свою жизнь, только сам! Эй, ты там, где-то наверху, больше мне не указ и не правило! Я рожден гордым и независимым человеком! Я не стану подчиняться, как это покорное стадо баранов! Пусть я сдохну, как последний шакал, но это мой собственный выбор, только мой!