Так Ариэль покинула его. Дэймон не дождался слов сожаления, поддержки, раскаяния или любви. Бизнес-проект, заменивший взаимные чувства, закончился так же быстро, как появился на его пути. Секс-барон снова остался в глубинном одиночестве. Помощь эльфа - спорное утешение. Дух, лишенный душевной доброты, упорхнул в блистающий мир, забыв о страдающем смертном. Разделять страдания - удел нерешительных людей, а фея никогда не сомневалась в своем совершенстве.
XXXIII
Стоял обычный зимний день: холодный и оживленный. Ряды классических белых зданий между Кенсингтоном и Челси с чистоплотной досадой вглядывались в темные силуэты деревьев. Дэймон сидел, уставившись в стену, в то время как шум ресторана заполнял собой хрупкую иллюзию бытия. Он словно забыл о том, что дает интервью, погрузившись в траурный сумрак мыслей.
- Мистер Уэбб, наш разговор подходит к концу. Позвольте задать Вам последний вопрос: если бы Ваша мать была жива, как бы она отнеслась к Вашим кругам ада?
Глаза Дэймона с печалью поднялись на бойкого юнца, вонзившего нож в самое чувствительное место. Он выдержал длинную паузу и тихо ответил, стараясь скрыть усталость:
- Не думаю, что она была бы в восторге от моего образа жизни.
- Благодарю Вас за прекрасное интервью. Был очень рад с Вами пообщаться. Не смею больше отнимать Ваше бесценное время. Ведь лучше потратить его с пользой, верно?
- Спасибо и Вам. Всего хорошего. Я абсолютно с Вами согласен. Время - бесценный дар. Я с нетерпением жду вечера. Я проведу его один. Невыразимое счастье знать, что мне не придется сегодня трахать кучу народа.
Журналист зашелся визгливым смехом, прихлопывая себя по плотным ляжкам. Кривые желтые зубы плясали перед лицом Дэймона в лошадином исступлении. Когда паренек убежал, сутулясь под проливным дождем, знаменитый организатор вечеринок еще долго смотрел в окно ресторана, наблюдая за дрожащими следами дождя на стекле. Кофе давно остыл, на дне пепельницы лежал тлеющий окурок. Дэймон осторожно потрогал его пальцем и сказал:
- Прощай, приятель. Бабушка ушла, ты медленно умираешь - пора и мне отправиться по Вашим освобожденным следам. Больше надеяться не на что. Даже деревья за окном утратили иллюзии своих листьев. Весна слишком далека для меня. Ее может дождаться лишь тот, кто верит в лучшее. А для меня бремя надежды уже неподъемно, оно окончательно добьет меня. К чему лишние мучения, если я могу все так легко изменить, выключив свет реальности? Будь проклято это интервью. Прошлое - опасное место, туда лучше не попадать отъявленным грешникам. Самое страшное не то, о чем я рассказал этому наивному жеребенку, а то, что я вспомнил сам. То, что поведал этой девчонке с белым цветком в сердце. Только она могла почувствовать мою боль. Теперь, когда я взвалил на нее бремя моих страданий, я способен уйти. Я бы дал ей и гору, и власть над всеми царствами за один земной поклон моему образу жизни. Но разве можно сломить то, что покланяется Богу? Тому Богу, которого я никогда не знал. И уже не узнаю. Слишком поздно, я устал. Пусть служит тот, кто светел духом, кто полон надежд на исправление. Я же отправлюсь прямой дорогой в преисподнюю. Мне все равно, вряд ли я почувствую какое-нибудь отличие от реальной жизни. Пусть импровизация ада на моих вечеринках повторится за пределами земного грехопадения. Я готов, я уже ничего не чувствую. Пора!
Дэймон вывернул карманы и бросил все наличные деньги на стол. Затем он с усилием толкнул входную дверь, вызывая на драку зимний сквозняк. Кулачная расправа началась. Влажные удары сыпались на его бесчувственное лицо, полы пальто хлестали. Он не чувствовал ничего, превратившись в сухой ствол дерева. Последний лист слетел три недели назад, когда он узнал о смерти бабушки. На похоронах никто не рыдал, не стенал, не заламывал руки. Людей объединяли только две вещи: теплые воспоминания о покойной и стойкая неприязнь к Дэймону. Брезливо поджатые губы служили ответом на его случайный взгляд. Бравурную музыку сменяли публичные речи, напыщенные и стерильные. Не было ни одного момента оброненного достоинства или прорвавшихся эмоций. В какой-то момент Дэймону начинало казаться, что все играли вымученный спектакль, где актерам запрещали выражать свои искренние чувства. Звучали любимые мелодии умершей, близкие вспоминали яркие моменты ее жизни, в небо взлетали шары и голуби. Гости, такие же легковесные, как парящие символы ушедшей жизни, заливисто смеялись, выражая одобрение. Стиснув зубы и боясь разрыдаться, Дэймон с трудом досмотрел циничное шоу и, вернувшись домой, надолго заперся в своей комнате, не желая видеть даже прислугу.