Лиля открыла сердце для всех одиноких странников, заблудившихся в ночи. Даже представительницы эскорта больше не вызывали у нее отторжения. Это случилось не сразу, вначале она с недоумением поглядывала на их выхоленный, порочный промысел. Вышло так, что в одном из самых дорогих ночных клубов города девушка по вызову догнала Лилю на террасе, куда та вышла подышать в перерыве между танцами и полюбоваться ночным небом. Короткое платье с пайетками тугим коконом облегало тело жрицы любви, длинные безупречные волосы лежали пышным покрывалом на глубоком вырезе на спине. Умопомрачительные каблуки дробно выстукивали ночной гимн, аромат дорогого парфюма мягким облачком обнял Лилю.
- Иди сюда и слушай меня внимательно. Ты ведь новенькая пока, да? Пытаешься подработать с голодухи? Не бойся, я не скажу руководству. Сама жрать хотела поначалу, понимаю. Ты ведь постоянно танцуешь с тем мужиком в костюме с блеском? Мой тебе добрый совет - вышли его куда подальше. И впредь смотри клиенту на обувь. Если старая и стоптанная - беги от него. Завезут за город и оттрахают всем составом, костей не соберешь. Хорошо, если жива останешься.
Лилю поразила не кривая логика предположения, ведь она никогда не искала корыстных мотивов, а просто вливалась в потоки жизни, изучая все невинными глазами, а взаимопомощь отверженных. Девушка вовсе не оскорбилась, а скорее наоборот, осознала спасительное соучастие незнакомого человека, упавшего на самое дно по неизвестным причинам, но не озлобленного и не жаждущего мести. Проститутка увидела опасность и не прошла равнодушно мимо, как многие знакомые Лили в прошлой жизни. Блудница обладала глубинной отзывчивостью и милосердием. И когда друзья позже интересовались с любопытством, не видела ли она случайно шлюх в ночном городе, Лиля неизменно отвечала: «Там никогда не было шлюх».
XXXII
Голод - не самый страшный враг студентов. Когда полностью заканчиваются запасы съестного, а в чашке есть только кипяток без намека на заварку - выручают оптимизм молодости и непобедимое чувство юмора. Стипендия еще только через неделю, но дух не унывает, резвится с усмешкой, не жалуется, а ищет пути. В общежитии голод и вовсе не помеха. На исходе века еще сохранилась культура взаимовыручки, полки в холодильнике были общими. Гастрономический индивидуализм не прижился в период выживания, едой делились щедрым жестом, абсолютно не задумываясь о завтрашнем дне. Ведь будущее всегда возвращалось сытным бумерангом, исключений не было. В одной из комнат находилось пару картофелин, в другой - луковица, в третьей - банка маринованных грибов из дома. Все это скудное богатство в умелых руках превращалось в настоящий шедевр кулинарии, казавшийся непостижимо вкусным для неискушенных голодных желудков. Бывали дни, когда еды и вовсе не оставалось. Ловкие мальчишки, обходя все ловушки первых примитивных камер в супермаркетах, притаскивали под объемными куртками настоящее состояние: сало, колбасу, зефир, мороженое и другие влекущие лакомства.
Комплекс общежитий представлял собой своеобразный ансамбль современных пирамид. Каждый последующий верхний этаж сужался, устремляясь к небу, и это уменьшение площади оставляло на кровле предыдущего уровня эксплуатируемую террасу. Металлические лестницы соединяли плоские крыши друг с другом мистической хваткой, порождая гулкие ржавые связи между студентами. Лиля видела много красивых ландшафтов и зданий в своей последующей жизни, но ничто не могло сравниться по настроению с мерцающей романтикой этого места. Проказливые невинные воришки вытаскивали через тамбур старый стол, чертыхаясь в темноте, случайно вступая в собачьи экскременты. Девушки зажигали свечи, усиливая звездную нежность неба, нарезали украденные запасы и начинался пир, наполненный философскими беседами, чувственными шутками, очаровывающим теплом гитар. Небо города казалось таким близким и родным, свет звезд словно ласкал грифы и отражался в глазах, утонувших в безмятежной радости. Это было время рока, прорвавшихся голосов поколения, надрыва и всеобъемлющей музыки. Тексты были вторичны, они просто дополняли оглушительную магию мелодий. Время русских рок-групп, несущих смысловые нагрузки, отражающие протест, заканчивалось. Лаконичная простота Цоя и лиричный мятеж Наутилуса сменялись постмодернизмом Земфиры с музыкальным потоком сознания. Это был новый вид боли, выплеснутый прямо в лицо, взорвавший привычную рациональность. Западные исполнители все еще бережно хранились в сатанинском, зрелом совершенстве, вырываясь из открытых окон с безграничным упрямством превосходства.