Зайдя на следующий день в социальную сеть, Лиля увидела многочисленные виртуальные подарки. Но не они привлекли ее внимание. Давид также повесил на стену ее профиля композицию Астора Пьяццолла «Loving». Лиля включила кнопку старта и дым непостижимой магии, чувственной и проникновенной, охватил все ее естество. В музыке словно запутались страсть и неутоленные желания. Мелодия стонала сладким томлением, отметала все условности. Внизу Давид оставил изречение самого композитора «Музыка - это нечто большее, чем женщина. Если с женщиной вы можете просто развестись, то в случае с музыкой вы обречены на вечное чувство, которое унесете с собой в могилу…». Танго попадало в ритм учащенного сердцебиения, кровоточащее страдание бандонеона разрывалось в гениальной экзальтации.
Привычное спокойствие Лили было нарушено. Никто и никогда не дарил ей такого болезненного, ослепительного совершенства. Слезы, выступившие на глазах, были знаком зарождающейся любви. Любовь не всегда начинается с первого взгляда, иногда достаточно просто звука.
II
Давид пришел в мир как долгожданный подарок судьбы, словно утешение для родителей, познавших преждевременную боль утраты. Первый ребенок, старший брат Давы, скоропостижно умер от заражения крови в больнице, когда родителям было чуть больше тридцати лет. Роковой укол стал причиной того, что мать еще долгое время лечилась от нервного расстройства в психиатрических клиниках города, а отец полностью утратил свой дар непринужденной коммуникабельности. Судьба сломала их привычный способ восприятия окружающей реальности, разрушила легкомысленное мировоззрение быстротечной молодости. Несколько лет родители, пребывая в неутихающем горе, даже не думали о другом ребенке, они суеверно избегали проклятия небес. Слишком тяжелый удар отнял у них все силы и обрек на недоверие к будущему. Но даже самое тяжелое горе постепенно перемалывается лишь в саднящее воспоминание. Они решились на нового малыша. Давид родился довольно поздно, когда возраст родителей уже приближался к сорока годам, и они уже не надеялись на чудо. Именно поэтому отец с матерью дали ему имя древнееврейского происхождения, которое в переводе означало «возлюбленный», «любимец». Они уповали на то, что Давид победит все преграды судьбы, сражаясь на ринге жизни с грубым, непреодолимым началом Голиафа.
Отец Давида, Борис Викторович, был человеком невероятной трудоспособности и бескомпромиссности. После несчастного случая он обрел внутри себя какую-то отчаянную, вызывающую немногословность. Работая бригадиром кузнечного цеха, он всегда обладал несгибаемой волей и придерживался строгого принципа «Или ты работаешь - или просто мудак». Потеря сына отразилась на его характере. Борис Викторович стал еще более яростным и непримиримым. Вытаскивая с бешеной злобой из-под молота пьяных работников цеха, рискуя сесть в тюрьму из-за их преступного отношения к делу, постепенно он просто возненавидел весь черный люд завода. Алкоголики и разгильдяи стали его личными врагами. Он так и не смог смириться с мутной неизбежностью рабочего класса и, проклиная их бессмысленное отношение к собственной жизни, в бешенстве уволился. Его натура была слишком твердая и волевая для такой беспросветной необратимости.
Покинув завод, Борис Викторович тут же, не передохнув не единого дня, устроился шофером в артели профессиональных художников. Компания праздно шатающихся творцов мало чем отличалась от разболтанного безразличия рабочих. Алкоголизм, бич богемного естества, приводил к неизменным прогулам и срывам договоров. Школы и колхозы так и не могли дождаться выполненной работы от истрепанных глубокими запоями созидателей. Отец Давида, трясясь в бессильной ярости от жалоб людей вокруг, сначала пытался образумить творцов, а потом, плюнув на сложившийся идиотизм, в сердцах зашел в студию к талантливому алкоголику, члену Союза художников, и потребовал от него показать сам процесс производства портретов. Борис Викторович внимательно изучил технологию написания полотна аэрографом и кропотливо перенял все основные приемы и навыки. После того, как отец овладел основами художественной аэрографии, он незамедлительно уволился сам и принудительно уволил свою супругу, а затем принялся выполнять непрекращающиеся заказы от колхозов и школ. Они уже знали о его врожденном таланте и обязательности, и поток договоров устремился к доморощенному художнику.
Работа шла непрерывным конвейером. Грунтование сменялось задуванием краской, затем на пространстве плаката возникали шрифты с социальной повесткой. Текстовую часть работы выполняла жена. Борис Викторович предусмотрительно нашел профессионального шрифтовика, который обучил его супругу каллиграфии. Маленький Давид вырос в этой атмосфере гудящих компрессоров, разбавителей и акриловых красок. Разноцветные облака четко вымеренной дисперсией вырывались из сопла, и на пустом пространстве планшета проявлялась магия. Неизвестные серьезные лица, поля и нивы, воззвания к покорению космоса с Юпитером и Сатурном, лик Джордано Бруно в вызове ликующей ереси. Отец никогда не интересовался мировой живописью, все искусство в целом являлось для него своеобразным буржуазным пережитком, избыточным архаизмом. В его представлении художники были попросту больные люди с искаженной нервной системой, психопаты и выродки, вредящие здоровому обществу. Борис Викторович, следуя зову крови, неустанно стремился вырваться за пределы устоявшегося нормированного графика и усредненной зарплаты. Его еврейская натура отвергала зависимость от предписаний со стороны, он хотел достойного уровня жизни и необремененной свободы. Мужчина почти все время проводил в деревне, отвергнув столичную суету, ведь именно в сельской глуши он находил наиболее комфортные и спокойные условия для работы. Борис Викторович Ривкин поставил там для своей семьи крепкий дом из сруба, не стремясь к изысканной роскоши, хотя имел достаточно средств для ее достижения. Его не интересовал внешний лоск или стерильная чистота, он искал лишь строгой, вымеренной функциональности. Все должно было лежать под рукой в нужный момент и служить лишь накоплению капитала. Он трудился с утра до глубокой ночи как одержимый, половину дня разъезжая на заработанной «Волге», активно предлагая заказы сельским школам и колхозам. Деревенские жители, живущие по соседству, так и прозвали его «художником», хотя саму эту профессию Борис Викторович откровенно презирал. Он питал нежные чувства только к стабильному доходу.