Частный бизнес преследовался в советские времена коллективного равенства. Отец постоянно рисковал, прятал свое подпольное производство в темном подвале. Иногда приходили проверки, но Борис Викторович никогда не упускал момента договориться полюбовно. На него благосклонно закрывали глаза, ведь полный карман - надежный хранитель чужих секретов. Ривкин понимал, что дело его недолговечно и опасно. Расхаживая по лезвию бритвы, он старательно и жадно снимал сливки, делая запас на туманное будущее. Вернуться на обычную работу он уже был не в силах, его еврейская хватка отвергала ад нерационального равенства. Все, что находилось за пределами собственного дела, обременяло потерей времени и безынициативностью. Ривкин же любил полагаться лишь на свои собственные руки и трудоспособность. Он работал не ради хвастовства или избыточного потребления. Лишь работа как чудесный дар Бога и заработанные деньги служили источником его вдохновения. Борис Викторович свято верил, что только духу материального мира следует поклоняться, чтить и уважать. Деньги символизировали для него своеобразную сексуальную наполненность, он воспринимал их отсутствие как эмоциональное оскопление.
Ривкин постепенно выработал тщательно прокаченный профессионализм, доморощенное мастерство поднялось на уровень добротного новодела. Бабушка постоянно тряслась за собственного сына и попрекала его темной работой, пыталась образумить и вернуть на привычный путь порядочного советского гражданина. Он лишь сурово отмахивался от ее увещеваний, словно сгоняя надоедливую муху. Затаившись в глуши, подальше от людских глаз, он полностью отдался прибыльному делу. Минск целиком разочаровал его после очередного конфликта с любопытной соседкой-пенсионеркой, принимающей огрехи чужой жизни как личную ответственность. Та с неистощимой энергией настучала в органы, втайне радуясь подлой возможности наказать зарвавшегося еврея. Ривкин с трудом выкрутился, заплатив приличную мзду, но боязнь быть наказанным и посаженным в тюрьму с тех пор навсегда поселилась в его сердце. Он рискованно продолжал, но Минск остался за бортом его привычной деятельности. Борис Викторович почти на постоянной основе выбрал деревню, спасаясь в ее все покрывающем уединении. Родители Давида с тех пор жили в постоянном страхе, никому не доверяли. У них даже не было друзей. Для отца существовал лишь один друг, товарищ и любовь - его собственная супруга, Мария Владимировна. И конечно, у них медленно вызревал единственный плод этой любви и негасимый свет их жизни - сын Давид.
Дава так и вырос в этой атмосфере всеобъемлющего чувства двух людей, абсолютно не нуждающихся в посторонних. Он помнил бесконечное уединение полей и лесов, вечно согнутую спину отца в мелкой россыпи разноцветных брызг, испуганный взгляд матери. Жизнь его была тихая, немногословная, полная вдумчивого созерцания. Родители мало беседовали с мальчиком, но любили его безусловно и исполняли малейшую прихоть. Давид не имел детства в привычном понимании, он безропотно принял драматическую оторопь вынужденного одиночества. Мальчик попросту не знал иного способа быть. Маленький сын самопального художника стал философом не вопреки, а по стечению обстоятельств, не обладая свободой выбора.