III
Вынужденное одиночество сказалось не только на характере Давида. Он даже не вполне осознавал свою собственную внешность, не замечая зеркал в доме. Телесность важна как главный знак принятия в социуме, вне общества она теряет важность и первостепенное значение. Мария Владимировна стригла его сама, не обращаясь к сельскому парикмахеру, и ее безграничная любовь пестовала каждый выбившийся волос, приглаживала взъерошенную естественность. Мальчик в нежных руках матери превращался в смазливый тепличный цветок. Когда бабушка забирала внука к себе в Минск, то на улице знакомые часто останавливали ее и восхищенно восклицали: «Какая у Вас красивая девочка, право, глаз не отвести!». Маленький Давид кипел внутри и тихо чертыхался: «Вот же слепые идиоты!», но спорить никогда не пытался. Врожденная осторожность и энергия, подавленная авторитетом отца, полностью отвергали свободу самовыражения.
Друзей у Давида попросту не было. Все деревенские мальчишки, дети фабричных гопников, приводили его в ужас и даже снились по ночам в кошмарах. Хрупкость тела и невозможность постоять за себя слились воедино с полным отсутствием социализации в детской среде. Сельская детвора ненавидела мальчика, преследовала на улицах, затаиваясь за углами домов с ненавистными ухмылками. Он был чужаком, инородным элементом, не только по внешним признакам, но и по образу мышления. Дети рабочих слепо завидовали материальному благополучию его семьи. Все эти блестящие «Волги», недоступная видеоаппаратура, заграничные кроссовки были для них как красные тряпки для разъяренных быков. Давид даже не смел гулять один вне дома. Затерявшись в своих собственных мыслях и мечтах, окрыленный идеями и впечатлениями, он неизменно пропускал момент появления мучителей за собственной спиной. Они постоянно выслеживали его, проявляя чудеса изворотливой изобретательности. Внезапно раздавался ликующий клич: «Лови леща в пердак, жидяра!», и что-то тяжелое сзади неизбежно прилетало в невинную жертву. Давид никогда не жаловался родителям, а лишь безропотно терпел, мудро соизмеряя звериную мощь обидчиков со своим собственным интеллигентным бессилием. По его скромному мнению, не было в мире более жестоких и неуправляемых животных, чем грубые, неразумные дети фабричных алкоголиков. Мальчик не решался называть их людьми, потому что человек, по словам его бабушки, был вершиной всех знаний и добродетелей. А эта дикая, неуправляемая жестокость находилась вне всех законов гуманизма, она жила сама по себе в бурлящей ненависти к ближнему. Слабость становилась не поводом для жалости и защиты, а уязвимым местом для неустанного унижения.
Давид вначале не мог терпеть и испытывал стойкое отвращение к своим обидчикам. Он презирал их всем детским сердцем и постоянно вынашивал в себе преступные планы мести втайне от взрослых. Изобретая тысячи злонамеренных планов, ребенок тщетно силился воплотить их в жизнь - плоть его была слаба против банды малолетних хулиганов. Но постепенно, шаг за шагом, он взрослел и приходил к мысли, что агрессивную ненависть к людям следует выразить не в кровавой форме реванша, а в прощении. Невозможность сразиться с противником привела к злобному бессилию, а затем к пассивному принятию неизбежного. Он стал прирученным конформистом. Позже Давид объяснял свое порой раздражающее полное согласие способом избавления от негативной энергии в душе, которая накопилась от неприятных контактов с теми людьми, которые глубоко обидели в прошлом. Уметь уйти со спокойной улыбкой от разрушения, не дать себя вовлечь в противоборствующий хаос стало его собственной философией жизни. Друзья в последующей жизни часто высказывали ему свое неприятие бездеятельного отношения к внешним проявлениям. На подобное обвинение Давид неизменно отвечал, мудро сияя черными глазами:
- Я думаю, что взять и разом простить всех обидчиков - это сродни тому, как вдруг резко избавиться от главных детских страхов. В три годика мы все боялись, что ночью придет бабайка или коза рогатая и всех нас съест. Потом мы тряслись от того, что мама, оставившая нас в очереди в кассе, не успеет вернуться вовремя. Детское наше чувство было так глубоко и полно, но с ним просто необходимо было расстаться добровольно, чтобы не остаться умственно неполноценным на всю оставшуюся жизнь. Потеряв наши страхи в прошлом, мы утратили часть себя, предали искреннюю веру в иррациональный мир. Мы просрали нечто действительно ценное, исконное, но только благодаря нашей потере мы продвинулись дальше.