Давид уже в раннем детстве вышел на какой-то неприступный уровень познания. Он установил постоянный контакт с неким высшим существом путем проникновения в свой собственный мир. Пифагор открыл математическую закономерность в музыке, затем Платон продолжил его идею, считая воплощенное в музыке число проводником высшего смысла. Мальчик продвигался по зыбким бесчисленным ступеням, оценивая важность каждого пройденного шага. Он постепенно накапливал некое священное сияние, серебристой пылью оседающее в глубине его естества. Давид через мелодии и ритмы словно открывал саму суть космоса, воплощенного в нем как океан в капле морской воды. Он выходил за границы привычного, раздвигал горизонт видения мира, проникал в область трансцендентного. Движение к абсолюту не прекращалось, оно не имело начала и конца. Музыка обладала неисчерпаемой глубиной, бесконечным движением к истине. Давид, отринув все земные условности, искал уже в детстве иного бытия, сложного и непостижимого. Мальчик не мог прикоснуться к абстрактному аналогу видимого мира, но он слушал его тонкое дыхание, таинственный шепот.
Борис Викторович в молодые годы был страстным меломаном. Все его музыкальные предпочтения ограничивались исключительно рок-музыкой. Уже в четырехлетнем возрасте Давид почуял что-то родственное в композициях «Пинк Флойд». В них он услышал нечто из прошлой жизни, за границами своего невинного понимания. Сюрреалистичный дым видоизменил привычную реальность, заострил непознанные грани. Давид полностью выпал из окружающей действительности. «И когда ты потеряешь контроль, ты пожнешь урожай, который посеял» - слова словно окутывали мистическим туманом, вырываясь из жерла магнитофона. Мальчик последовал рекомендации неизвестной стихии, и его прежняя жизнь уже никогда не вернулась к простой и понятной основе. С тех пор он постоянно бродил по дрожащей дороге познания.
Музыка словно почувствовала резонирующее любопытство со стороны маленького ребенка и стала прикасаться к нему новыми впечатлениями. Постепенно появлялись иные шансы обрести знание, словно судьба шаловливо играла с подопытным питомцем, подкидывая ему странные и неразрешимые задачи. Она заставляла страдать, испытывать боль, но награждала последующим наслаждением от осознания истины. Парадокс состоял в том, что когда Давид достигал очередного понимания, жизнь вновь требовала от мальчика ранее не известных усилий, вызывая на непрекращающийся кулачный бой. Он был словно зачарованный путешественник в своем одиноком стремлении приплыть к берегу из прошлой жизни. Земную твердь уже размыло волной первородного хаоса, но память еще выхватывала отдельные фрагменты, заражаясь потусторонней тоской по отчему дому.
Немного позже, уже в юности, жизнь поставила перед Давидом новую задачу, наградила непреодолимым соблазном. Он наконец-то нашел друга в школе. Это был тихий, вдумчивый одноклассник. Дима редко разговаривал, еще реже выходил на контакт. Он был полностью погружен в мир идей и художественных образов. Почувствовав инстинктивную близость с этим хмурым подростком, Давид преодолел смущение и сам подошел к нему. Последней каплей для решительного сближения послужил диск, лежавший на парте рядом с Димой. Он имел символичное название «Одиссей», словно объясняющее внутренний сложный мир Давы. На обложке странствующий гитарист был сфотографирован сидящим в дорожном фургоне. В кузове были сложены концертные принадлежности, под ногой ютилась канистра с бензином. Образ путешествующего музыканта был в сакральном смысле близок душе Давида. Парень почему-то представил, что фотография была сделана холодным осенним утром в маленьком провинциальном городе. Предчувствие не обмануло его. Когда он вырос, то нашел оригинальную пластинку Терье Рипдала. К полному своему восторгу, Давид обнаружил, что не ошибся в детстве. На развороте остальные музыканты находились на фоне тумана и голых деревьев. Это действительно была осень. Музыка полностью отражала ее, вызывая ассоциации с бескрайним океаническим простором. Она была холодная, ровная и временами очень тревожная. Гипноз монотонного ритма стонал одинокими протяженными нотами. Состояние невесомости постепенно разворачивало нечто запредельное и давно забытое, за рубежом привычного понимания.
Диск сблизил подростков. Они обрели крепкое чувство взаимной симпатии и больше никогда не расставались. Позже Давид сближался с разными людьми, целенаправленно развив навыки социальной адаптации, но Дима так и остался его главным другом, первым человеком, прорвавшим плотину одиночества. Их доверие и близость основывались не на долгих беседах, оба они не любили скучных и изматывающих слов. Подростков объединяла некая магия тишины, само скрытое дыхание искусства. Они сроднились, прослушивая бесконечное число дисков в доме родителей Димы, прочитывая общие книги в библиотеках, просматривая старые фильмы. Отец Димы был музыкантом, дед - художником. Дом состоял из хаотичных напластований музыкальных дисков и незаконченных полотен. Сам воздух здесь был словно взят в плен творчества и сквозняком сдувал пыль обыденности с души. Здесь же Давид взял в руки первую электрогитару, ощутив в руке нечто давно утерянное, но внезапно вновь оказавшееся рядом. С тех пор он пропал, выпал из привычного существования. Парень ходил в музыкальную школу пару лет, вызвав негодование отца таким непривычным занятием. После он забросил обучение и вышел на самостоятельный путь саморазвития. Академические основы показались ему чужды и сухи, душа требовала независимого полета. Он любил искаженные звучания, ему же навязывали стерильную гармонию. Прилизанная наука убивала парня, он старательно искал дождя в пустыне. И дождь пришел. Капли возникали откуда-то изнутри, плавно превращались в торопливые струйки и постепенно наливались мощью оглушительного, пенящегося ливня. В следах унявшейся стихии на асфальте города Давид обрел тихое совершенство. Он стал сочинять собственную музыку. Мелодии были атональные, непривычные для неподготовленного слушателя. Они прорывали робкую тишину тенью внутренней агонии и светились звенящей магией. Со временем парень чудом приобрел дорогую электрогитару и сутками пропадал в собственной комнате, нащупывая новые аккорды и музыкальные идеи. Его увлечение стало подлинной страстью - ненасытной, беспощадной и немного на грани безумия. Родители даже волновались за его здоровье. Давид полностью выпадал из жизни, забывая о простых человеческих потребностях для восстановления сил.