Время перелома страны отразилось на внутреннем благополучии семьи. Советское государство развалилось, а следом с ним исчезли привычные заказы на агитационные плакаты и портреты вождей пролетариата. Отец был в бешенстве, он не мог не работать, а жизнь обрекала его на вынужденное бездействие. Семья находилась на грани голода и отчаяния. Мясо оставляли только любимому Давиду, сами перебивались припасами из огорода. Отец Бориса Викторовича, давно эмигрировавший в Израиль, узнал о случившемся переломе и стал каждый месяц присылать деньги на проживание. Так они и выкрутились в эпоху кризисного безвременья. Но непоколебимость отца стала еще яростнее. Он трясся в немом исступлении, когда видел неземную отрешенность собственного отпрыска. Ривкин страшно беспокоился за его будущее, нутром он понимал, что страстное увлечение музыкой приведет его сына лишь к голодному безденежью в будущем. Он пытался обезопасить самого близкого человека от неведомой бездны и этим непроизвольно ранил, оскорбляя и призывая к активному действию. Смирившись, Давид внял советам и для отвода глаз поступил на архитектурный факультет. Борис Викторович временно успокоился. В период имитации занятости сына полезным делом, он часто приговаривал:
- Молодец, Давидушка, уважил старика. Теперь я спокоен за тебя. Балаканье твое - дело пустое, не прибыльное. С ним ты рано или поздно загнешься с голодухи. То ли дело - архитектурный труд. И польза обществу, и работа ответственная. А уж о заработке я не говорю. Ты у меня талантливый - всегда будешь в шоколаде. И уважать тебя будут люди. А так зашьешься в берлоге своей без света, без общения - кому ты нужен будешь? Наконец-то ты взялся за ум, хвала небесам.
Давид, благодаря врожденному гению и безупречной памяти, учился без потери основного времени. Все же тепло своего сердца он, как и прежде, отдавал музыкальным инструментам и сочинению мелодий. Почти все лекции не посещались, студенты тоже оставались вне зоны его интересов. Парень возвращался в свою комнату и жадно припадал к грифу гитары, выходя в невесомость и сливаясь с вселенной. Он жил в омуте нот, остальное его попросту не волновало. Музыка стала колыбелью его восприятия. Устные слова трогали его только как продолжение мелодии, случайное дополнение к ней. Из всех слов он признавал только написанные тексты великих классиков, люди же были ему скучны, за исключением самых близких. Но университет, являясь надежным и пустым прикрытием для основной страсти, постепенно растворился в потоке времени. Работать Давид не собирался. Это отнимало такое бесценное время, которое следовало уделить музыке. Без нее он становился словно парализованным лунатиком, человеком без свойств и желаний. Однако вмешался отец и снова направил его по связям во Дворец спорта дизайнером. Владея одним из первых компьютерной графикой, Давид занимался массовым производством ярких пригласительных билетов и рекламных афиш, проклиная себя в глубине души за пассивное смирение. Нормированная работа просто душила его, приводила к спазматическому отрицанию рабочих часов. Он чувствовал себя бессмысленным механизмом в общей капиталистической системе. Но деньги платили очень хорошие, и Ривкин втайне радовался успехам сына, замечая расчетные листы.