Пьяные девушки окружили его, пытаясь произвести впечатление. Он был очень хорош собой, хотя едва ли вполне осознавал свою красоту. Стройность высокого тела, некая драматическая изломанность в лице не обладали традиционной мужественностью и не вписывались в привычные стандарты красоты. Но странным образом это только добавляло ему привлекательности. Врожденная чувствительность и блеск интеллекта в глазах выгодно контрастировали с привычной мужской внешностью в Беларуси. Низкая коренастость, безразличие взгляда и округлый живот были типичными чертами среднестатистических белорусских мужчин. Давид был полной противоположностью. Он напоминал героев старых французских фильмов с их растрепанной шевелюрой и болезненной худобой. Белая рубашка с небрежно закатанными рукавами еще больше воспламеняла воображение женщин. Парень отражал символизм тонкого искусства, давно утерянного, но еще живущего в памяти. Лицо немного напоминало Элвиса Пресли, но это была более трагичная, глубокая версия. В ней отсутствовала лоснящаяся уверенность мировой звезды, но жила магия скорбного предначертания.
Всполохи звонкого смеха вокруг заглушал мягкий свет ночной лампы. Давид откинул голову на спинку стула и, закрыв глаза, отдался во власть хмельной расслабленности. Он словно плыл по реке, слушая крики птиц вокруг, ощущая прикосновение стрекоз, с треском распахивавших перед ним свои дребезжащие крылья. В этот момент парень был подобен изящному небожителю, сидящему на пьедестале. Женщины не могли не заметить этого, с восторгом взирая на совершенство его облика, боясь прикоснуться к сакральному величию. Он же просто слушал окружающий мир, сливал ритмы звуков в единое целое, создавал новую вселенную внутри себя, не обращая никакого внимания на очевидное обожание. Звон стекла плясал в дробящейся звездной пыли, голоса сливались в сладостный орган. Внезапно он услышал шорох пустыни, сухой и осыпающийся. Бархат песка подкрадывался прямо к нему, пока бархан полностью не накрыл вечер. Песчинки уплотнялись, превращались в хруст гравия. Постепенно мелкий град из камней обессилил зыбкую плоть пустыни. Он дробно звучал в ушах, призывно молил о внимании. Давид открыл глаза.
Наташа была самим воплощением духа пустыни. Призрачное сияние исходило от ее чуть смуглого совершенства. Она обладала подлинной красотой эпохи возрождения, без примеси, без изъяна. Девушка была грустна и отрешена от внешнего мира. Но именно это печальное выражение лица, столь несоответствующее моменту, притягивало к себе как магнит. Золотистый дым волос словно окружал ее невесомую плоть, парящую в струящейся чешуе изумрудного длинного платья с блестками. Одеяние переливалось змеиным блеском, завораживало и влекло. Пенящийся подол рождал иллюзию вознесения над грешной землей. В ней жила скорбь богини, осознавшей свое земное бессилие. Похоть струилась вокруг нее, но не смела задеть, а обтекала, уступая место подлинному восхищению. Наташа была прекрасна и принимала это как данность, требуя безусловного поклонения.
Давид впервые почувствовал что-то болезненное внутри себя при виде земной женщины. Восхищение Дашей было лишь робким наброском, предвидением великого чувства впереди. Он влюбился в Наташу с первого взгляда, он возжелал ее всем своим неискушенным сердцем. Правда, он еще не знал, как подойти к этой змеящейся прелести. Пока парень вооружался весомыми поводами для первых слов, мистическая царица вдруг сама обратила на него внимание и подплыла в струящемся величии. Зеленое облако уже пульсировало прямо напротив него, раня блестящими бликами в самое сердце. Уголки призрачных зеленых глаз взлетали вверх и медленно взирали на Давида, словно гипнотизируя и погружая в омут подчинения. Было в ее красоте нечто от затаившейся рептилии, которая выслеживала добычу. Она и не думала начинать разговор первой, просто хранила паузу, целиком обессиливая жертву. Давид глубоко вздохнул и вдруг рассыпался суетными, повторяющимися брызгами слов: