Парень замер. Он никогда не рассматривал Наташу как нечто домашнее и бытовое. Девушка в его представлении не обладала плотью, несмотря на постоянные сексуальные отношения. Она всегда появлялась в изысканных туалетах, соблазняла и растворялась, как радуга в небе. Наташа была музыкой, неуловимой и многогранной. Себя же он не видел женатым человеком. Дети и вовсе пугали его. Шумная грубость была ему ненавистна. Давид желал лишь творить и любить бесконечно, отражая в своей музыке лишь непринужденную свободу.
Наташа стала отдаляться. Сначала она перестала приглашать к себе домой. Потом передала через другого человека чемодан с его личными вещами. После и вовсе исчезла из поля зрения, уволившись с работы. Он пытался искать ее в ресторанах, на темных улицах города, в дорогих отелях. Но везде он находил только отблеск ее сияния. Девушка пропала, и сама музыка исчезла вместе с ней. Давид перестал писать композиции, забросил созидательные образы. Парень жил лишь кровоточащим безумием потерянной любви. Однажды коллеги сообщили ему, что Наташа нашла состоятельного бизнесмена и вышла замуж. В тот момент Давид окончательно сломался и утратил вкус к жизни. Он лежал на кровати, расширив глаза в бездонном отчаянии, и полностью отказывался от еды и разговоров. Бабушка пыталась вернуть его к жизни, кутая в сострадательную нежность любви, но все было напрасно. Давид словно утонул в подавленности и безнадежности бытия. Парень забетонировал себя в вялом уединении. Участие близких людей вызывало лишь раздражение, он не хотел их видеть. Медленно и верно он угасал, и иногда в голову даже приходили мысли о легком избавлении от этой муки. Однажды мысль о самоубийстве даже мутно прозвучала в его небрежном ответе бабушке. Она испугалась, вызвала знакомого друга-психолога, чтобы тот обследовал любимого внука. Тощий седой мужчина с усталым видом закрыл за собой дверь в комнату Давы и не возвращался оттуда более получаса. После он вышел с прояснившимся лицом и тихо направился к кухне, где сидела бабушка в напряженном ожидании. Врач наклонился прямо перед ней, облокотившись ладонями о стол, и сказал:
- Нуу… мне все ясно, София Михайловна. Это биполярная депрессия. Надо лечить в больнице, если не хотите потерять его рано или поздно. Эта болезнь - родная дочь постепенного отмирания человека.
VII
Психиатрическая клиника - не лучший способ обрести уверенность и радость жизни. Неизвестно, чем руководствовалось государство, создавая такие заведения, но уж точно не преследовало спасение каждого отдельного человека. Персона обесценивалась и превращалась в бесправное существо. Условия жизни и вовсе были невыносимы. Человека, случайно вышедшего за рамки привычного поведения, надежно прятали подальше от глаз и ломали волю, убеждаясь в его гарантированной беспомощности. Спасение приравнивалось к подавлению. Сострадание – к последовательному унижению.
Давид жил в палате вместе со странными пришельцами с другой планеты. Он не мог найти с ними общий язык, как ни старался. Скудный свет, пробивающийся в запыленное окно, слепо шарил по бледным лицам мучеников. Продираясь сквозь черные решетки окон, подобие солнца и само обессилело и больше размывало очертания, чем выявляло их. Пожилой мужчина с заросшим щетиной лицом медитативно раскачивался на кровати, размахивая ножом в руке. Где он достал острый предмет, запрещенный в отделении, оставалось тайной. Но хитрость заключенных больных безгранична, ум многогранен. Иногда раздавался внутриутробный вой, и нож начинал описывать более широкую траекторию в спертом воздухе палаты. Давид с опаской косился в сторону соседа и размышлял о побеге. Пока он рассеянно внимал чужому безумию, где-то рядом с кроватью раздался преступный шорох. Резко оглянувшись, он увидел суетливого грызуна в образе человека. Тот топорщил усы, принюхиваясь к рюкзаку, в который он украдкой просунул свои цепкие лапы. Давид удивился наглости престарелой мыши, сидевшей на четвереньках рядом с ним.
- Но позвольте…Кто Вы такой? И почему Вы копаетесь в моей сумке?
Круглые бусины глаз вертляво задергались. Мышь испуганно сцепила руки на груди, нервно перебирая костяшками пальцев. Тонкие губы забегали взволнованным вихрем, сальная прядь волос взмокла и прилипла к потному лбу.
- Что кричишь? Скажи мне лучше: конфеты у тебя есть? Меня уже тошнит от вареных яиц и манной каши в столовке.
Конфет у Давида не было. Так же, как и не было ничего, определяющего слово «свобода». Он был полностью обездвижен и взят под микроскоп наблюдения персонала. Привыкший с детства к вдумчивому уединению, он не мог обрести покой в этой камере пыток. Даже туалет был всегда открыт, и туда периодически заглядывали любопытные головы случайных грызунов. Выхода не было. Прогулки ограничивались бетонными стенами и парой сырых скамеек. Чахлые посадки сухих деревьев, словно принявших на себя безнадежную энергию этого места, не помогали, а лишь будили скорбные мысли. Давида неустанно пичкали таблетками, морили бесконечными анализами, направляли к лечащему врачу на разговор, где он чувствовал себя подавленным лунатиком. Психотерапевт не относился к нему с глубиной понимания, он просто менял курс таблеток в случае ухудшение общего состояния пациента. Доктор в принципе не принимал его за человека, пытаясь максимально дистанцироваться, чтобы случайно не подхватить апатичный вирус. Давид стал чумным изгоем, встречавшим на своем пути лишь презрительное пренебрежение и насильственное давление.