Иногда разрешались визиты родственников. Отец искренне и неистово плакал, сидя на унылой скамейке в каменной клетке. Трясясь от беззвучных рыданий, он словно изводил себя за прошлое. Сквозь слезы лился поток извинений.
- Сыночек, милый, скажи, что ты хочешь. Я все для тебя сделаю.
Давид не хотел ничего, кроме избавления от этого психиатрического ада. Он сквозь туман восприятия чувствовал, что та прямота и мощь, с которой отец орал на него раньше, внезапно обратилась в такое же неистовое сострадание. Мама и бабушка совсем не знали, что делать. Они просто держали его за руки и сами падали в непреодолимую бездну отчаяния.
Спас парня дед по отцовской линии. Узнав о случившемся с единственным внуком, мужчина тут же направился в лечебницу. Виктор Яковлевич Ривкин был родственником, которым Давид гордился больше всего. Дед был неисправимым оптимистом по жизни и персоной недюжинного ума и житейской хватки. Когда маленькому Вите было десять лет, его мать расстреляли, а самого ребенка отправили на лесоповал в лагерь. Слишком раннее воспитание чувств способствовало тому, что в последующей жизни дед всегда считал, что тот факт, что он жив и не пилит двуручной ржавой пилой деревья - это уже повод для бесконечной радости.
Виктор Яковлевич всю свою сознательную жизнь страстно собирал и читал книги. Огромная коллекция пестрых переплетов очаровывала Давида в детстве, когда он посещал деда. Познакомив внука с творчеством Солженицына в раннем возрасте, он навсегда поселил в сердце подростка неприкрытую ненависть к советскому времени. То, что творчество литературного диссидента было основано на связях с американской разведкой и хорошо оплачивалось с внешней стороны, так и осталось тайной для невинного детского сердца. Важна была не сама правда, а воинствующая идеология, подчиняющая мир. Антисоветский Солженицын оказался редкой находкой для Запада, талантливо очерняющей сталинское время. Ложь вскрылась после свидетельств сокамерников писателя, они предъявляли совсем другие сведения. Цифры автора о заключенных и расстрелянных тоже были взяты с потолка и документально не подтверждались. Но маленький Давид был еще так далек от двойных стандартов. Вопиющая несправедливость, описанная в книгах, навсегда ожесточила его доверчивое сердце в отношении СССР.
Начав работать простым конструктором, Виктор Яковлевич вскоре стремительно поднялся до должности главного инженера завода, а затем, при помощи западногерманской фирмы, возглавил строительство и стал директором. Однако, проработав начальником около четырех лет, он добровольно покинул этот высокий пост. Трудно сказать, что послужило причиной скорого ухода. Официальная версия в семье гласила, что труд этот - скотский и неблагодарный. Дед очернил завод так же ярко и броско, как в свое время Солженицын замарал величие собственной страны.
Виктор Яковлевич никогда не спорил, а если назревала конфликтная ситуация - просто тихо уходил, без лишних слов, без возражений. Он всегда извинялся и говорил, что у него болит голова. Давид уже в детстве знал, что голова вовсе не болит, но его предельно восхищала выдумка деда. Бабушка была женщина добрая, сохранившая почти угасшие черты былой красоты. Она обладала настолько совершенной прелестью в молодые годы, что утрата своего главного достояния негативно отразилась на ее характере. Жена стала капризной, слезливой, придирающейся к малейшему несоответствию ее внутренним убеждениям. Любимое ее занятие заключалось в том, чтобы портить кровь супругу. Вернее, она всегда мечтала научиться это делать, но так и не смогла пробить твердыню накопившегося безразличия мужа. Деду это постепенно надоедало, и он методично заводил любовниц, не особенно погружаясь в глубину чувств. Виктор Яковлевич делал это скорее от скуки и желания избавиться от назойливого неистовства в родном доме. Жена узнавала о связях, пылала ненавистью, оскорбляла его. Дед лишь снова ссылался на головную боль и умиротворенно покидал шумное помещение. Когда бабушка была в хорошем настроении, он проказливо подтрунивал над ее капризами, провоцируя вспышки гнева недалекой женщины. Это приводило внука в полный восторг, мальчик глубоко восхищался старым плутом. Давид не помнил, чтобы Виктор Яковлевич когда-нибудь повысил голос. Дед или любил, или терпел, или просто тихо уходил в свою комнату.