- Чего?
- Ну, едим правильную еду.
- Правильную еду? – прыснул смехом Фёдор.
- А разве еда бывает неправильная? Сказал бы нам кто это в окопах, когда мы черствую краюху хлеба доедали… Ну вы даете! Я прошел и Ржевскую мясорубку, и Курскую дугу. А в одном из боев попал в окружение. Со всех сторон - немцы. Схоронились мы в лесу, стали пытаться выход найти, но, куда ни ткнемся - они везде. Костер разжигать нельзя. Да и провизии никакой нет. Стрелять нельзя. Нас несколько человек было. Что делать? Не умирать же с голоду, коли в бою не погибли. Так и стали питаться подножным кормом. Не поверишь, даже кору деревьев ели. Ну, а когда находили полянку с ягодами, так то пир настоящий был. С выжившими солдатами две недели пытались выйти из окружения. Спали на земле, ночами холодно, сыро. У нас со собой ни спальников, ничего почти не было… Словом, сам не знаю, как мы там не померли. Несколько раз немцы едва не находили нас, но всякий раз нам удавалось спрятаться. Правда, нескольким не повезло. Некоторых немцы расстреляли, когда те ходили в разведку. Кто-то с голода да от ран помер… Я и сам думал, не доживу. Силы на исходе были, когда я понял: мы все же выбрались из того злополучного кольца. А ты говоришь - еда правильная… - с горечью добавил он.
13.
- А вас ждал кто-то дома? – вдруг спросила я. - Вам было, ради кого возвращаться домой?
- Было, - сказал Фёдор. - Меня жена ждала и двое дочек.
- Вот видите.
- А тебе неужто не для кого? – удивился Фёдор.
- Только ради мамы… Но она. Она больна. И эта болезнь тоже гложет меня. Мне хочется убежать от ее боли. Мне кажется, я все равно ничем не могу ей помочь. Только раздражаю ее. А это так больно - смотреть на то, как человек мучается, - дрожа, произнесла я.
- Вот как? Больно тебе?! Но так и бежать от такого – трусость.
- Вы не понимаете! – с горечью воскликнула я.
- Как же не понимаю? У моей семьи, пока я воевал, тоже беды были. Война эта проклятущая и моих родных коснулась, хотя они и были далеко, - с горечью проговорил он. - В те годы им пришлось многое испытать. Оставшись без мужчины, жена моя, Дуня, сутками работала на поле и была вынуждена оставлять детей одних дома. Они частенько голодали. Однажды она горемычная собрала в поле горстку колосков и положила их в карман, чтоб их накормить, а бригадир написал на нее донос в НКВД. После чего ее увез "черный воронок". После недели в изоляторе ее все же выпустили - благодаря тому, что я был на войне. За дочерями в это время следили соседи. После все тот же бригадир отсылал ее на работу в дальние районы, а дочки наши, трех и пяти лет, от рассвета до заката были одни-одинешеньки. Вальке моей тогда пять было. А она уже должна была сама кормить себя и сестренку тем, что Дуня оставила в котелке с утра. Однажды дочурка потянулась за котелком и уронила его на себя, да так неудачно, что сильно обварилась. Испугалась она, видимо, шибко. Да и умом тронулась.
Я ахнула.
- Как жаль! – искренно воскликнула я.
- Валя так и осталась до конца дней "ребенком" - добрым и незлобивым. Тяжело ли нам было с ней? Не знаю. Нам говорили в интернат ее сдать. Соседи в деревне шушукались сперва, кто-то даже смеялся… А потом привыкли. А после, когда их дети выросли, да по городам разъехались, стали нам даже завидовать. Потому что Валька наша доброй и работящей была. Помогала нам во всем, да и отрадой нашей стала на старости лет. Она так и жила с нами до нашей смерти. Я первым ушел. Дуня еще 10 лет жила, все боялась уходить, чтоб Валю одну не оставить. Но, как она померла, так и Валя за ней, через полгодика всего. А вообще она была очень смышленой. Правда, в Советское время таких детей в школу не брали... А то, думаю, она бы и читать и писать научилась.
- Это очень печально… И все же у вас были дети, жена. Вы знали, что нужны им. А я никому не нужна, кроме мамы…
14.
- Ну, вот опять ты, девонька! - осуждающе покачав головой, сказал Гриша. - Жить нужно просто ради жизни! Ты внутри себя это желание должна найти. Понимаешь? А если внутри оно будет, то и снаружи найдешь, для чего и для кого.