– Не могу! – воскликнула я. – Не могу, не могу, не могу!
Я оттолкнула его и закричала. Он попятился назад и уставился на меня в испуге, как будто я вдруг превратилась в какое-то непонятное существо. Меня тошнило от его заботливых речей, они пристали к моему мозгу, словно сахар, и я хотела избавиться от всей этой налипшей сладости. Я хотела, чтобы он возненавидел меня так же сильно, как я сама себя ненавидела, хотела, чтобы он разорвал меня на части, тряс, пока мои кости не стерлись бы в порошок, хотела, чтобы он чувствовал ко мне то же, что я чувствовала ко всем остальным, чтобы он мог смириться и больше не пытался меня переделать.
Или я все-таки хотела, чтобы Чарли заставил меня почувствовать себя девочкой, девочкой с сердцем и мозгом? Неужели в моей голове было это все сразу?
Мои ноги подкосились, и я тяжело рухнула на землю, как мешок муки. Я пыталась остановить его, я пыталась, я правда пыталась остановиться, но он был там.
Джеймс. Он стоял прямо передо мной.
Сначала было пятно, расплывчатое изображение, но потом костюм его стал виден отчетливо, и я смогла даже различить отдельные волоски на аккуратной бородке. Потом увидела отполированные ногти, лакированные ботинки, золотые кольца и, наконец, блеск в глазах. Словно клякса, которая хочет отвоевать себе побольше территории, Джеймс насильно вторгся в мое сознание.
Я снова закричала и отползла от него, размахивая руками перед лицом, чтобы развеять его, размазать, как только что нарисованную картину. Потом он вдруг появился у меня за спиной, положил руки мне на плечи. Я отползла к другой стороне комнаты.
– Блю! Блю! Прекрати! Успокойся!
Где-то на заднем плане я смутно слышала голос Чарли. Но Джеймс вдруг оказался повсюду. В отражении на стекле, на улице, он скрывался под стойкой – везде, куда ни глянь. Когда я моргала, он прятался за веками, держась за мои розовые вены.
– Блю! Пожалуйста!
Джеймс тряс меня за плечи. Кровь, может, моя, а может быть, Чарли, капала с его грязной пасти, а его блестящие мраморные глаза смотрели прямо на меня. Как будто я уставилась в дуло двустволки. Я слышала свое имя снова и снова. Почему он произносил мое имя, как он узнал, кто я? Я чувствовала его соленый вкус у себя на языке, его силуэт отражался в лампе на потолке, я слышала, как он корчил жуткие гримасы, нависнув надо мной. Я плавилась, угасала, тонула в его существе, в том, каким он всегда был и каким всегда будет.
40
Я почувствовала чье-то прикосновение и качнулась в сторону. Как будто я находилась в лодке, бесшумно уплывавшей и растворявшейся в тумане. Глаза открывать не хотелось, но было интересно, что являлось источником того яркого света, который я видела сквозь веки. Может быть, я наконец-таки очутилась в стране Оз. Может быть, это в небе над Оз ярко светило солнце. Я чувствовала себя довольно спокойно, я все еще была в тайфуне, раскачиваясь под давлением ветра. Я открыла один глаз, потом другой.
Это было не солнце, а всего лишь лампа.
Он не ушел. Он смотрел прямо на меня своим дьявольским взглядом. Мое тело рванулось в сторону, и я попыталась тихо, быстро уйти от него. Как змея, я скользнула на пол. Стараясь не шуметь.
– Это я, Чарли.
Я замерла и снова посмотрела на его лицо. Иллюзия уступила место реальности. Это и вправду был Чарли. Я различила его темные волосы, добрые глаза, острый подбородок. В его глазах отразилась какая-то смутная печаль, которую я понимала, но никак не могла принять. Его губы вытянулись в прямую линию.
– Он все еще здесь? – прошептала я.
Чарли покачал головой.
– И никогда не был.
Я повторила за ним. И никогда не был. Я попыталась найти в окне хотя бы маленький клочок неба, чтобы напомнить себе, что некоторые вещи, которые я вижу, реальны, но небо было темным, затянутым облаками. Казалось, что даже оно от меня прячется. Я задумалась, а реальна ли я сама. И не выдумала ли я Чарли.
Чарли опустил голову.
– Я не знаю, что делать, – сказал он мягко.
Господи. Мой разум превратился в цветущий весенний сад, где поют птицы и летают бабочки, но все знают, что весной сюда по-прежнему будут приходить лисы, а на оставшуюся после их кровавого пиршества падаль слетаться грифы. В конце концов, ничего и не изменилось. Изменился сценарий, но не суть трагедии. Ничего нельзя было сделать, ничего, вариантов больше не оставалось.
– Пожалуйста, попробуй вспомнить, кто ты, – прошептал он. – И кто я.
Я вздохнула. А потом подумала: я буду скучать. Не потому, что умру. И даже не потому, что меня могли посадить или отправить в психушку. Нет, я буду скучать, потому что после убийства полностью потеряю себя и все, что со мной связано. Утрачу здравый смысл, забуду, как жить, и никогда не смогу любить его так же сильно, как сейчас.