Наливкин не на шутку задумался. Он сморщил лоб. Засопел, подперев голову ладонью.
— Если ГРУ просто переложит ответственность на конкретных лиц, на амбициозных «интриганов», что курировали «Ловца», тем самым они и сами сохранят лицо, и частично удовлетворят ПВ, а вместе с ними и КГБ. Ведь последним неважно, кто будет виноват. Так?
— Так… — покивал Наливкин задумчиво.
— А тут мы уже имеем пространство для маневра, — улыбнулся я.
— Маневра? — спросил Наливкин, но во взгляде его теперь вместо скепсиса заблестел интерес.
— Да. Маневра. Если ГРУ снимут обвинения с шамабадцев, ни у ПВ, ни у КГБ не будет резона раздувать скандал вокруг операции разведки. Подробности «Ловца» никогда не всплывут на поверхность.
— Но ее ГРУ представляет поимку Хана как успешный результат своей операции.
— Поимка Хана — результат работы «Каскада» и пограничников, товарищ майор. Никакого мятежа на Шамабаде не было. Только героический подвиг спецназа и пограничников вопреки самодурству отдельных лиц, проводивших незаконную операцию и ослабивших охрану границы. Пограничники защитили рубежи от вторжения диверсантов и захватили их лидера. Ни больше, ни меньше.
— Это весомый аргумент, — покивал Наливкин, — и обстоятельства, и ход боя с Призраками — все задокументировано.
— Если стороны подадут события именно так, то все останутся в выигрыше.
— Да, — кивнул Наливкин и разулыбался, — слушай, Саша! А ты голова! Как ты додумался до такого⁈
— У меня было много времени, — сказал я. И продолжил: — Но еще, товарищ майор, разведке неплохо было бы намекнуть, что Зия знает достаточно. И при определенных условиях станет болтать такое, чего бы ГРУ совершенно не хотелось. Но если с ребятами с Шамабада и мной — ничего не случится, то Зия будет молчать. Если нужно, я могу встретиться с пакистанцем лично и дать ему гарантию своего молчания.
— Сложно. Но может сработать, Саша, — кивнул Наливкин. — Я обещал тебе помочь. Обещал, что не оставлю в беде. Все же я обязан тебе жизнью. И теперь пришло время вернуть должок.
Наливкин замолчал. Поджал губы в какой-то нерешительности. Все же заговорил:
— Твой компромисс выглядит уместным. ГРУ найдут козлов отпущения и сохранят свои секреты. Погранвойска защитят личный состав заставы и не допустят скандала с мятежом. А КГБ получат формальный повод замять дело и не раздувать бучу. Но…
— Но подобных идей от старшего сержанта, да еще и задержанного, никакой полковник, а тем более генерал не воспримет.
— Верно, — покивал Наливкин. — А вот от майора спецназа «Каскад» вполне может. Так что я представлю этот план договора между ведомствами как свой. Сформированный мной после сегодняшнего допроса.
— Спасибо, товарищ майор, — сказал я.
Наливкин кивнул.
— Но есть один момент. Выходит, что ты открыто давишь на ведомства. Открыто шантажируешь их Зией. Такого тебе не простят, даже если ты избежишь трибунала.
— Я знаю, — кивнул я. — А потому я предложу им свой перевод.
— Перевод?
— Да. В любой сводный отряд. На самое опасное направление. За почти год службы я уже устал от вечных игр особого отдела и разведок. Хоть отдохну от этого всего, — по-доброму улыбнулся я.
Наливкин погрустнел. Нахмурил брови, но кивнул.
— Это выход, Саша. Возможно, единственный в сложившейся ситуации.
— Я знаю. И они это тоже поймут.
Внезапно щелкнул замок тяжелой двери.
— Товарищ майор, время, — напомнил караульный.
— Да сейчас. Иду-иду.
Наливкин встал. Несколько мгновений просто смотрел на меня. А потом протянул мне руку.
Я тоже медленно поднялся. Пожал ее.
— Ты самоотверженный человек, Саша.
— Всем, кто воюет здесь, приходится быть самоотверженными.
Он подался ко мне и тихо, так чтобы не слышал караульный, сказал:
— Я постараюсь как можно быстрее встретиться с переговорщиками сторон. Жди вестей, Саша.
Вестей не было еще три дня. К слову, прекратились и допросы. Пошла обычная рутина. Обычная, конечно же, для гауптвахты.
На четвертый день, ближе к вечеру, я все так же сидел в своей одиночке. Все так же наблюдал, как тускнеет свет, пробивавшийся сквозь крохотное окошко камеры.
Внезапно сквозь окошко ворвался порыв ветра. Свежий и прохладный, он поколебал густую духоту, к которой я так привык за эти дни.
Странно это. Не помнил я, чтобы сюда, в эту дыру, хоть раз заходил прохладный ветерок.
Когда щелкнул замок железной двери, я даже не вздрогнул. Хотя звук казался несколько инородным в гнетущей, давящей тишине одиночной камеры.