— Сейчас поедем, — обернувшись, сказал я ему громко, но спокойно.
Сержант зачертыхался себе под нос. Потом принялся ругаться не по-русски. И, совершенно потеряв всякий контроль над ситуацией, залез обратно в машину.
Ниче. Без меня не уедет. Уж пять минут подождет.
Когда по деревянным ступенькам заставского здания застучали тяжелые солдатские каблуки, я обернулся.
Это Уткин вёл ко мне парней. Вместе с ним шли Нарыв, Черепанов и Алим Канджиев. При этом старшина нёс какой-то странный, туговато набитый чем-то непонятным мешочек от противогаза ГП-5.
— Успели, — выдохнул Уткин, когда парни подошли ко мне. — Второпях приходилось собирать!
— Что собирать? — улыбнулся я, глядя не на странную сумку, а на лица парней.
А на них, к слову, держались смешанные эмоции. Нарыв едва заметно улыбался. Уткин лыбился во все тридцать два. Улыбка Алима казалась загадочной и едва уловимой. А вот Черепанов и не улыбался вовсе. Лицо его оставалось строгим и серьёзным. Он же и протянул мне сумку.
— На, вот, Саша.
— Что это? — спросил я, принимая сумку.
Сумка была старой, видавшей виды. Сшитая из слегка вылинявшей ткани оливкового цвета, она была туговато набита содержимым. На одном её боку красовалось большое застарелое пятно. Оно было тёмно-коричневым. То ли йод, то ли кровь — сказать точно уже было нельзя.
— Аптечка, — пояснил Нарыв. — Мы с парнями тебе напоследок решили собрать. Из того, что у самих было.
— А было у нас немало, — несколько суровее, чем нужно было бы в подобной ситуации, отметил Черепанов. — Уложили всё как надо. Крепко. Мешать, тарахтеть не будет. И если вдруг что — всегда получится нужное найти.
Я взял сумку. Взвесил в руках. Потом из любопытства открыл. Немного туговато натянутый клапан поддался с некоторым усилием. Внутри сразу показались туго стянутые резинками бинты, индивидуальные перевязочные пакеты, флакончики антисептиков. Всё было уложено идеально и аккуратно. С предельной практичностью и вниманием.
— Это товарищ старшина складывал, — сказал Уткин, всё так же широко улыбаясь. — А я даже и не знал, что всё это добро можно в такую сумчонку уместить. А он взял, да уместил!
Черепанов никак не прокомментировал слова Уткина. Только наградил его немного строгим взглядом. Я понимал — такой взгляд прапорщика означал, что незамысловатая солдатская похвала Уткина его смутила. Да только смущение на лице никак уж ни по чину старшине пограничной заставы. Вот он и скрыл его за притворной строгостью взгляда.
— В общем, — начал Черепанов, но осекся и прочистил горло, — отправляем тебя в путь подготовленным. С пустыми руками у нас с Шамабада отпускать не принято.
— Пусть будет, — улыбнулся мне Нарыв, — аптечка — всегда дело первое. Но мы будем надеяться, что она тебе никогда в жизни не пригодится.
— А как же Санек тогда секрет найдёт? — спросил Уткин каким-то обиженным тоном.
— Какой секрет? — спросил я с ухмылкой.
Черепанов тут же зыркнул на Уткина таким строгим взглядом, что Васька, что был выше старшины на полголовы, даже будто бы скуксился. Уменьшился и стал похожим на провинившегося школьника.
— Эх, Васька, — вздохнул Нарыв беззлобно, — голова твоя дубовая.
Уткин с видом нашкодившего щенка (очень крупного, надо сказать), спрятал от нас взгляд.
— Да ладно, братцы, — разулыбался я, — будем считать, что про секрет я ничего не слышал. А?
Погранцы переглянулись. Уткин смущённо заулыбался.
— Ну? Пора прощаться, — сказал я. — Пишите. Рассказывайте, как тут у вас служба идёт.
— Обязательно, — кивнул Нарыв.
— А мы же ещё свидимся. Свидимся же, да, Саня? — наивно задрал бровки Вася.
— Конечно, — сказал я.
— Как отслужим, я обязательно к тебе в гости, в Красную приеду. Чего там ехать-то? Всего каких-то триста километров от Краснодара!
Говорил Уткин на первый взгляд задорно и весело. Да только его по-детски наивная притворность никого не могла обмануть. Низковатый его басок то и дело срывался на октаву выше, а глаза поблёскивали от сдерживаемых изо всех сил эмоций.
— Приедешь. И я тебя обязательно познакомлю с моим братом Пашкой, — с добротой в голосе, подыграл я ему.
Потом посмотрел на Нарыва. Старший сержант казался спокойным. Столь же спокойной казалась и грусть, что стояла в его глазах. Губы искривились в горькой улыбке.
— Жаль ты в инструктора не пошёл, — сказал он с тёплой грустинкой в голосе. — Из тебя бы хороший собачник вышел.
— Ты приглядывай за Булатом, — сказал я и хлопнул Нарыва по плечу.
— А чего за ним приглядывать? — спросил Нарыв. — Он сейчас спокойный стал. Повзрослел. Возмужал. Понял будто, что это нормально, когда одни люди уходят, а другие приходят. Особенно тут, в армии.