— А ты всё равно приглядывай, — повторил я. — Чтобы он своего нового вожатого не сильно гонял.
— Обязательно, — повременив немного, ответил Нарыв.
Когда разъярённый старший наряда пограничной почты не выдержал и посигналил нам, я обернулся. Вздохнул. Потом сказал парням:
— Ну всё, братцы. Бывайте. И берегите себя.
Поочерёдно я обнялся сначала с Нарывом, потом с Уткиным. Мы крепко, до хруста, сжимали друг другу спины. Гулко хлопали по плечам и лопаткам. Уткин даже слезу пустил. Отвернулся, смущённо утирая глаз.
— Ну что, товарищ старшина, — я протянул Черепанову пятерню. — Поехал я.
Черепанов осмотрел мою руку. Потом столь же критически заглянул мне в глаза. А потом подошёл и тоже заключил в крепкие братские объятья.
— Служи как надо, Селихов, — сказал он, когда мы расцепились. — И давай, не позорь славного имени заставы. Понял?
— Так точно, товарищ старшина, — ухмыльнулся я Черепанову по-доброму. — Есть не позорить имени заставы.
А потом произошло то, чего я не ожидал больше всего. Я не удивился, если бы сержантик из пограничной почты выскочит на меня с кулаками. Не удивился, если бы прямо сейчас по заставе объявили команду «в ружье». Не удивился даже если бы началось душманское вторжение.
Но такая искренняя и добрая улыбка, которую показал мне Черепанов, действительно смогла меня удивить. Слишком не типичен был этот жест добродушия от упрямого и немного угрюмого прапорщика. Слишком странной такая улыбка казалась на его, словно бы высеченном из камня, острокостном лице.
И всё же, она была искренней. Столь же искренней, как Васькина слеза. Как тёплые Нарывовы слова.
И сейчас, в этот самый момент, я даже и не собирался скрывать от парней своего удивления. Сдержанного, но искреннего и приятного.
Всепоглощающий, низкий и вибрирующий рокот двигателей МИ-8 ощущался буквально всем телом.
Казалось, этот звук был осязаем, материален и заполнял собой всё пространство внутри фюзеляжа вертолёта. От него дрожали спина и грудь. Неприятно стучали суставы и зубы. В голове он звучал так, будто бы источник его был вовсе не снаружи. Будто двигатели ревели где-то в недрах мозга.
Внутри, под обшивкой вертолёта, пахло керосином, горячим маслом и разогретым солнцем, двигателями и вибрациями металлом. А ещё — человеческим потом.
Всё это вызывало у меня ностальгию.
Казалось, не было всей той жизни, что я прожил от армии и до старости. Сейчас у меня создавалось впечатление, что я только вчера вылетал на точно таком же борту на новую боевую задачу. Будто бы и не было никаких многих лет. Будто бы вся моя прошлая жизнь и смерть была лишь подготовкой к новому рейду, на который я сегодня выдвинулся.
Я сидел у переборки кабины. Расслабился на своём месте как мог, опёрся о переборку спиной. Положил руки на колени. Наблюдал.
Человек пятнадцать бойцов сидели у обоих бортов на откидных брезентовых лавках. Вопреки словам начальника отряда, не все из них оказались «зелёными».
Новеньких было видно сразу. Разместившись в тесноте, они как-то сжались, держа на коленях или между ног свои вещмешки.
На лицах некоторых угадывался живой интерес. Бойцы пытались рассмотреть хоть что-то в небольшие иллюминаторы вертолёта. Другие, те, что сжались сильнее остальных, явно боялись того, что предстоит им пережить на «точке» и в боевых рейдах. Лица третьих ничего не выражали. Четвёртые горели решимостью.
Солдатики кучковались в основном у правого борта. А вот у левого их подпирали четверо «бывалых». Эти выделялись сразу. Они сидели спокойно, почти расслабленно. Суровые лица некоторых были напряжены. Других — напротив, беспечно расслаблены. Двое бывалых даже пытались шутить: один орал другому что-то в ухо, а тот кивал и лыбился.
И с теми, и с другими ярко контрастировал другой боец. Кормовой стрелок — солдат в общевойсковой форме без знаков различия, но в каске, сидел в самом хвосте пассажирской кабины у раскрытого аварийного люка. Перед ним, на специальном поворотном станке, покоился пулемёт ПКТ. Стрелок казался сосредоточенным. Он внимательно следил за тем, что творится под брюхом вертолёта.
Несмотря на то, что здесь, внутри боевой машины, казалось бы, нет места никаким человеческим эмоциям и чаяниям, их, этих эмоций, было на борту выше крыши. Если, конечно, уметь правильно смотреть.
Борт время от времени потряхивало. Когда вертолёт кренился, сквозь рокот и равномерное «БУХ-БУХ-БУХ-БУХ» несущего винта отчётливо слышались высоковатые завывания турбин двигателей.