— Там сейчас твой дружок, с такой же тупой рожей как у тебя, — сказал я, кивнув на бойцов у люка, — делов наделает. Ты б приглядывал за ними, старший.
— Чего? — Детина обернулся. А потом стал грубо и мерзко ругаться матом попеременно с плевками.
Все потому, что у люка начинался скандал. Почти все новенькие выгрузились. Остались только старики да трое новобранцев.
Один из стариков — знакомый уже мне боец со сломанным носом, сцепился с новобранцем. Последний, к слову, не уступал ломоносому ни в росте, ни в ширине плеч. Это был белобрысый парень лет девятнадцати. У него были настолько белые волосы, что казались почти седыми, если бы не легкая их желтизна. Кожа тоже, по всей видимости, когда-то была очень светлой, но под жестоким афганским солнцем приобрела красноватый оттенок. Кроме того, на его лбу, носу и щеках выступили темные точки веснушек.
Детина немедленно подошел к ним и тут же наехал на белобрысого паренька вместе с остальной своей компанией.
На них даже прикрикнули снизу, и тогда детина приказал оставшимся двоим новеньким выпрыгивать, а вот белобрысого стали теснить в сторонку.
Только тогда я поднялся со своего места.
Белобрысый парень выглядел напряженным как струна. Даже больше — готовым к драке. Но все равно медленно, шаг за шагом, пятился под напором четверых стариков. Я приблизился к нему, при этом грубо толкнув небритого плечом. А потом просто встал рядом с белобрысым.
Вся четверка стариков, казалось, опешила от такой моей наглости. Белобрысый просто удивился.
Я заглянул в глаза детине.
— Отошли. Мы выходим.
Старики стали переглядываться. По растерянности, что словно неприятный, постыдный пот, выступила у них на лицах, было видно — они совершенно не ожидали, что я решусь переть на всех четверых разом.
— Этот высадку задерживает! — заорал детина, перекрикивая рев двигателей, — дружок, что ли твой⁈
— Я два раза не повторяю, — ответил я.
— Что за дела⁈ — раздался новый, высоковатый молодой голос.
Старики обернулись и даже расступились, уставившись на пилота в округлом белом шлемофоне, который выглянул в проем кабины.
— Сколько еще саляры жечь будем⁈
Все четверо стариков замешкались, как бы не зная, что ответить пилоту.
— Что за заминка⁈ — за нашими спинами вдруг появился стрелок.
Он поправил каску и осмотрел всех нас внимательным взглядом.
— Нет никакой заминки, — ухмыльнулся я ему. — Выходим! Пошли, Серега!
Я хлопнул белобрысого по плечу и назвал первое имя, что пришло мне в голову. Решил таким образом показать старикам, что я знаком с этим бойцом. Ну так, на случай, если они станут его попозже задирать.
Поджатые со всех сторон старики стали расходиться, когда мы с белобрысым приближались к люку пробираться к люку.
Я глянул вниз. Новобранцев уже построил низенький и круглолицый прапорщик. По национальности он оказался казахом.
Когда прапор увидел меня, его узковатые глазки, казалось, округлились. Он кивнул и что-то выкрикнул. Голоса его я не слышал, но по губам, лицу и артикуляции прекрасно разобрал его возмущенное «Че?».
Впрочем, я не обратил на это особого внимания.
— Давай, пошел, — я хлопнул по спине белобрысого.
Тот удивленно уставился на меня и запротестовал:
— Стой! Погоди минутку! А ты откуда знаешь, что меня Серым звать⁈
— Пошел!
Я хлопнул сильнее, и боец поддался. Спрыгнул вниз, ловко перекатился боком, совсем как парашютист-десантник, приземлявшийся после прыжка с парашютом.
Обернувшись напоследок, я наградил четверку стариков самым нахальным взглядом, на который только был способен. Они ответили мне по-зверски злобными выражениями на лицах.
А потом я спрыгнул вниз, на землю.
Когда спустились и старики, то старшина, наконец, построил нас всех. Потом заставил пересчитаться.
У прапорщика был низковатый, немного похрипывающий голос. Он говорил отрывисто, словно прогавкивая слова, а некоторые гласные и вовсе будто бы съедал:
— Нале-во! — приказал прапорщик нашей шеренге, — в расположение штаба мотмангруппы бегом марш!
И мы побежали. Достигнув дороги, строем пробежали вдоль кишлака. Тут нас сопровождали любопытные чужие взгляды. Но далеко не все из них были любопытными. Многие — уставшими.
Пока мы бежали по белой, словно мел, афганской дороге, я разглядывал кишлак. Разглядывал и видел на глиняных ступеньках бедненьких домишек, у их стен и за дувалами людей.
Тогда я понял — абсолютным большинством жителей кишлака Дез-и-Захак были старики, женщины и дети. Ни одного здорового мужчины хотя бы старше десяти и возрастом до семидесяти я не заметил.