Парни снова переглянулись.
— Ладно, — я выдохнул. — Не хотите так, будем по-другому. Рядовой Махоркин.
— Я, — мрачно сказал Махоркин.
— Кто такой Каймет Ураков?
Махоркин помрачнел.
— Служил с нами. Хорошо дружили. Погиб.
Тогда я стал догадываться, что к чему.
— И какая тумбочка была его? Вон та?
Я указал на тумбу, занавеска которой была одернута в сторону. Все пространство внутри занимала одна единственная вещь — простреленная каска, лежавшая там.
Эта каска была не чем иным как памятником. Памятником погибшему солдату. А вместе с ней и «тумба». Так уж повелось на пограничных заставах, что иной раз, когда пограничник погибал на службе, за ним навсегда оставляли спальное место. Это значило, что солдат навсегда остался в рядах личного состава. Что его помнят, а жертву — уважают.
Так было и в этом случае. Только масштабы поскромнее.
— И куда ж мне девать мои вещи? — возмутился вдруг Пчеловеев, — чего ж мне, под шконку их засунуть или как?
— Каймета я хорошо знал, — возмутился ему Махоркин, — он мне жизнь спас! А тебя я че-то не знаю!
Глебов ничего не сказал. Только посмотрел на Пчеловеева взглядом, полным мрачной силы. А он мог себе позволить такой взгляд. Все же книгочей был под два метра ростом и едва не задевал макушкой потолок.
— Отставить, — сказал я тихо. Потом посмотрел на «старожилов». — Каска бойца — не хлам. Я уверен — Каймет был вам хорошим товарищем. И хорошим бойцом. Потому я прекрасно вас понимаю. Самому приходилось терять хороших ребят, друзей, раненными…
Я не опустил взгляда, только перевел его на стариков.
— И погибшими. Забывать наших парней, кто навсегда на службе остался — себя не уважать.
Я медленно приблизился к спальному месту погибшего солдата. Старики даже расступились, давая мне проход. Я аккуратно и бережно взял каску в руки. Вернулся на место.
— Но спальное место нужно живому солдату. И тумбочка ему нужна для личных вещей, — я протянул каску Махоркину. Потом глянул на Пчеловеева, обозначая место на нарах за ним.
Ефрейтор сглотнул. На миг поджал губы, а потом аккуратно, словно бы стараясь не оскорбить память погибшего солдата, положил вещмешок на примерно заправленные нары.
— Ураков был тебе другом? — спросил я у Махоркина. — Ведь так?
— Так точно, товарищ старший сержант, — кивнул тот.
— Подозреваю, не тебе одному. Память о погибших в первую очередь хранят его товарищи.
Я пошарил взглядом вокруг. Приметив удобное место рядом с пирамидой для автоматов, что стояла у стены, сказал:
— Организуем уголок памяти. Я раздобуду доску для полки. Приколотим тут, на самом видном месте. Там и станет храниться каска. А до тех пор объявляю тебе, Махоркин, задачу — оберегать эту каску. Потеряешь — будешь отвечать передо мной. Вопросы?
Я проговорил эти слова беззлобно, но с офицерской твердостью в голосе.
— Нет вопросов, товарищ старший сержант.
— Старший сержант я в бою, во время боевой задачи, на плацу. Тут, в землянке, в курилке, во время отдыха, можно просто Саша.
— Понял, — улыбнулся Махоркин, принимая каску и тут же заворачивая ее в какую-то тряпицу.
— Ну служба у нас еще не кончилась. Есть еще пару дел. Новый командир, новый порядок. Так? — сказал я. — Так что вольно.
Я осмотрел заваленный мусором стол. Скользнул взглядом по картам с изображением особо одаренных природой девиц.
— Будем укреплять дисциплину и боевую подготовку, — сказал я. — И начнем с дисциплины. А дисциплина у нас что?
Я хитровато ухмыльнулся. Окинул бойцов взглядом.
Все как один уставились на меня как бараны на новые ворота.
— Правильно. Дисциплина начинается с порядка. Так что первым делом — вновь прибывшим расположиться. Дальше. Убрать весь мусор. Личные вещи сложить, привести в порядок тумбочки и спальные места. Сейчас проверю состояние оружия. Да и еще, чьи это карты с голыми бабами? Уберите. Успеете еще на сиськи наглядеться.
Меня разбудил свет лампы. Он возник внезапно, сразу же ударил в глаза. За ним почти немедленно раздался зычный, высоковатый голос:
— Отделение, подъем!
Все тут же немедленно повскакивали. Принялись натягивать штаны и кителя.
Который сейчас час, я посмотреть не успел. Но было ясно одно — на дворе глубокая ночь.
Когда я проснулся, то почти сразу увидел в дверях двух военных. Через мгновение, когда сон окончательно покинул голову, я рассмотрел, что офицер только один.