Я поправил ремень своей аптечки. Переложил ее на колени и открыл. Достал флакончик с антисептиком. Кинул Звягинцеву.
— На вот. Обработай тщательно.
Тот, бурча себе что-то под нос, стал разворачивать и разрезать бинты из своей аптечки.
— Вернешь потом, — суховато добавил я.
Когда я уже хотел закрыть клапан шамабадской аптечки, что подарили мне парни, когда я уезжал с заставы, то замер. Замер, потому что среди туго скрученных бинтов, ИПП и пластинок с таблетками увидел… какой-то конверт.
Тут же на ум пришли слова Васи Уткина про какой-то секрет, что оставили мне парни. Кажется, это он и был…
Я медленно и аккуратно, чтобы не нарушить идеальной укладки медикаментов, потянулся за конвертом. Достал его. Конверт оказался совсем обычный, почтовый. Однако на нем не оказалось ни надписей, ни марок. Был он даже не запечатан, просто прикрыт.
— О… — вдруг сказал Серега, заинтересовавшись конвертом.
Я поднял на него взгляд.
— А это у тебя что? — разулыбался он, сдвигая панаму на затылок. Сережа поправил автомат, подлез ближе и уселся рядом. Глаза его горели живым, почти детским интересом. — А это у тебя что? От девчонки? — спросил он с улыбкой.
Я ему не ответил. По крайней мере сразу. Ответом моим стала легкая, едва различимая улыбка.
— Нет. Не от девчонки. Но не менее ценное.
— И что же?
— Сейчас посмотрим, — сказал я и принялся разворачивать конверт.
Глава 21
Я всмотрелся в черно-белую фотографию, что оказалась в конверте.
Это было групповое фото шамабадцев на фоне заставы. Сделал его Синицын накануне отбытия наших дембелей домой.
С него на меня смотрели молодые, веселые лица друзей. Некоторые из них, например Уткин или Канджиев, все еще несли свою службу. Но большинство ее окончили.
Были там и Сагдиев, и Мартынов, причем первый скромно притаился где-то сбоку кадра, а старший сержант гордо, выпятив грудь, торчал в середине. Он гордо лыбился, глядя в объектив. Рядом с ним стоял Малюга. На его улыбчивом, деревенском лице читались смущение и некая робость перед камерой. Вася Уткин оказался немного позади. Он сгреб Малюгу и Мартынова своими толстыми, могучими руками за плечи. Его улыбка была хоть и едва заметной, но доброй. Столь же доброй, как и небольшие глаза.
Алим Канджиев стоял ближе к левому краю. Скромное его лицо казалось немного угрюмым, но глаза оставались внимательными и словно бы наблюдали за мной прямо с фотографии.
Шамабадцы стояли у ступеней заставы. А на сходнях, над ними, я видел Тарана, старшину Черепанова и замполита Пуганькова.
Лицо Тарана по-прежнему казалось уставшим, но улыбка оставалась искренней. Черепанов на фотографии получился удивительно простым, каким-то естественным. Никогда не скажешь, что человек, чье любимое выражение это «морда кирпичом», может получиться таким душевным.
Пуганьков улыбался. Он казался веселым и жизнерадостным. Будто бы служба на Шамабаде и не оставила на его плечах той тяжести, к которой они, эти плечи, совершенно не привыкли.
— Заезжай! Давай, давай, дорогой! Смелей! — крикнул Андро Геворкадзе, который был командиром второго отделения и боевой машины. — Смелей давай! Не перекинешься!
БТР-70 дал газу. Медленно, но с ощутимой мощью завертелись его огромные колеса. Машина принялась медленно сползать в подготовленный для нее окоп.
На «Ландыш-1» мы прибыли к вечеру.
Это был замаскированный военно-тактический лагерь, служивший в первую очередь для маскировки бронетанковой техники. Пограничники с первой ПЗ нередко использовали его в своих вылазках и операциях вокруг кишлака. Но к нашему прибытию он уже был пуст.
Располагался «Ландыш» на равнинной местности. Справа от него на многие километры простиралась пустынная равнина. Только у горизонта упиралась она в неровную цепь скал. Слева — был путь на кишлак. Айвадж располагался недалеко от дороги «Кундуз-Таликан», что держала под охраной первая ПЗ. С севера его ограждали невысокие скалистые хребты, а под ними пролегло русло вади — сезонной реки, наполнявшейся водами только весной, когда в горах сходили снега.
Отвекшись от криков Андро, я вернулся к фотографии. Перевернул ее обратной стороной. Почти вся она была исписана мелким почерком тех парней, что все еще остались на заставе. Это были разного рода пожелания здоровья и хорошей службы. Сожаления о моем переводе.