— Некогда. Не выдохнусь. Впроголодь идти легче.
Утром, когда земля задышала испариной, Рагозин возвращался в расположение батальона. Перекинув через плечо снятую с себя кирзовую тужурку, оставшись в черной от пота гимнастерке, он тяжело шагал прямо по лужам, не разбирая дороги. Перед его глазами, словно в люльке, смутно раскачивалась взмешенная гусеницами танков, грейдерка. От налипшей грязи сапоги стали пудовыми, в плечи глубоко врезались лямки вещевого мешка, тяжело нагруженного генератором и еще какими-то деталями. До смерти уставший Рагозин, подойдя к своему танку, увидел над его кормой треногу из бревен. А из трансмиссионного отделения, над откинутым броневым листом, торчала пара ног в грязных кирзовых сапогах. Рагозин, облокотившись на гусеницу танка, силился сбросить с себя тяжелый вещмешок. В это время из трансмиссионного отделения показался моторист в измазанной маслом стеганке и шапке-ушанке. Его лицо в черных масляных пятнах, расплылось довольной улыбкой, обнажив ряд мелких, как бисер, белых зубов. Пристально посмотрев на Рагозина, он спросил, продолжая улыбаться:
— Это ты тот самый, который сорок верст пехом отшагал за генератором?
— Я.
— Ну и как, устал, браток?
— Устал.
— Ну и чудак. Не мог подождать, когда корпусные ремонтники подтянутся.
— Чудак я был, когда за гайкой попусту тридцать верст бегал, а она рядом со мной лежала. А теперь нас на мякине не проведешь: пока ты корпусных ремонтников дожидаешься, мы из Умани гитлеровцев выгоним. А ремонтники на своих колесных летучках по такой грязюке до Умани и за две недели не подползут. Фашисты за это время всех девчат в Умани на каторгу угонят, а ты говоришь — чудак. Человек для того и существует, чтобы уставать от труда. Так моя мать всегда говорила. А ты разве не устал? У тебя вон с лица пот градом катится.
— Устал. За ночь тебе коробку сделали. Да мне что: я уж привычный.
— Вот видишь, и ты устал, хоть и закаленный. Давно воюешь?
— С первого дня.
— А я со второго. Так что мы с тобой в одном огне закалялись.
Услышав голос механика, показался из-за танка заряжающий Мягков и, удивленно уставившись на Рагозина, спросил.:
— Никак, пришел?
— Пришел, Василий Агеевич.
— Принес?
— Принес. Вот он, — показал Рагозин на вещмешок.
— Как это ночью ты его снял в потемках, да по такой грязи тащил?
— Вот он помогал, — показал Рагозин электрический фонарик. — Двигатель кто-то уж до меня пытался снять, да бросил приподнятым, так что до генератора было легко добраться. А тащить по такой грязи цель помогала. Наша цель теперь — как можно крепче бить фашистов, чтобы скорее войне конец пришел. Значит, и каждый танк необходимо содержать в постоянной готовности. Иначе нам с вами пришлось бы неисправный танк караулить, когда наши товарищи Умань будут от фашистов освобождать.
— Комбат будет доволен, к вечеру, видать, снова в дело пойдем. А я твою просьбу выполнил — ремонтников разыскал, договорился. Добрые работяги попались — даже на перекур не отрывались. Сейчас все закончим, только накрыть броню да испытать на ходу осталось. А чего это ты насчет гайки-то загибал?
— Не загибал, Василий Агеевич, а был такой смешной случай. Я ведь как-то говорил вам, что в детстве был беспризорным, а потом в сельхозколонию имени Крупской попал, что недалеко от Ярославля. Там уму-разуму набирался, приучался к труду. Еще там меня тянуло к технике. Все думал стать машинистом. Как-то поехали мы на сенокос, в пойменные луга. Наш эконом, бывший буденновец — Андрей Иванович, да десяток старших ребят с косами, а Паша Ломов на пароконной косилке. Ну а нас, мелкоты, человек двенадцать с граблями, чтобы валки ворошить да помогать копнить сено. Первый день поработали ладно. Гектаров пять повалили косами да столько же косилкой. Трава, как говорил Андрей Иванович, в пояс, густая не в прорез. Валки за день не просыхают, шевели не шевели. Вечером в заводи рыбешки наловили бредешком, ухи наварили. Ну я вам доложу — объедение!
— Ты, Иван, уж насчет ухи не вспоминай: аппетит и так волчий, а ты его подогреваешь, давай уж рассказывай натощак.
— Без ухи, так без ухи. В общем, поднялись мы на следующее утро чуть свет. По росе, значит. Косцы, поплевав в ладони, начали махать косами, а у Паши застрекотала косилка. До обеда наработались как следует, а перед самым обедом косилка вдруг замолчала. Смотрим, Паша Ломов лошадей пустил к траве, а сам суетится, бегает вокруг машины.
— Чуяло мое сердце, видать, поломалось что-то, — проговорил Андрей Иванович и, положив косу, быстро пошел к косилке. Я увязался за ним.