Рагозин пришел в сознание лишь через два дня. Врачи, зная, что это будет для него лучшим лекарством, сообщили радостную весть о победе. Он встретил ее, против ожиданий, спокойно, как само собой разумеющееся, лишь только сказал:
— Жаль, не удалось штурмовать Берлин. Семь тысяч километров прошел я за рычагами танка, а каких-то полтысячи до победы не дотянул. Жаль!
Через несколько дней после тщательного осмотра врачи сообщили, что кость наконец-то стала заживать.
— Плохая культя, Ванюша, но небезнадежная, — успокаивающе сказала Софья Давыдовна, осматривая Рагозина. — Скоро начнем учиться ходить. До полного выздоровления мы тебя отсюда не выпустим.
Начались тягостные дни заживления раны. Скучные и однообразные. Одно утешало Рагозина: больше резать не будут.
Люди в палате стали чаще меняться. Из числа выздоравливающих большинство комиссовалось и отправлялось на родину с той или иной группой инвалидности. Другие направлялись в резервные части или в свои соединения. На места выбывших прибывали другие из полевых госпиталей.
Жаль Рагозину было расставаться с комсомольским работником Николаем Бережным — соседом слева. Более трех месяцев соседства сблизили их. Николай в тяжелые минуты поддерживал Ивана, подбадривал. При выписке из госпиталя, прежде чем попрощаться, Николай долго беседовал с Иваном:
— Ты, Иван, прошел необычный жизненный путь. Сам, собственными силами вскарабкался на трудовую лестницу, с трудом одолевая каждую ступеньку. При защите Родины вышел в число лучших солдат. Не всякому такая честь. Так что держи эту позицию и дальше. Не скисни, не надломись. Стать полезным обществу будет зависеть от тебя, от твоего упорства. Расслабишься, повесишь голову — покатишься вниз. Мне кажется, твой ближайший путь — учеба. По твоей же специальности. Ну, прощай, Ваня, будь счастлив, — сказал он на прощание, по-братски поцеловав Рагозина.
Пожилой артиллерист, земляк Николая, выписался несколько позднее. Он уже ходил без костылей и не меньше Николая старался подбодрить Рагозина. Комиссия списала его «по чистой», а он мечтал снова о своей шахте, о своей врубовой.
— Об угольном комбайне думаю, Иван, — сказал он прощаясь. — Для восстановления порушенной врагом промышленности уголька потребуется много. Скажем и мы свое слово.
Лечение продолжалось, культя постепенно заживала, но подготовленный протез пришлось неоднократно переделывать: то он совсем не сгибался в колене, то наминал бедро после нескольких минут ходьбы.
Вот уже и первая послевоенная зима стала уступать место весне. Ласковое солнце все чаще заглядывало в госпитальные окна. Днем с крыш звенела капель, а по ночам, когда по небу рассыпались звезды, карнизы крыш одевались в хрустальные гирлянды сосулек.
Как-то воскресным днем сестра, проветривая палату, настежь открыла все окна. Вместе с солнечным лучиком в одно из них влетела бабочка крапивница. Попорхав по палате, она села на подушку Рагозина и, сложив свои красные с черными крапинками крылышки, замерла.
— Жизнь просыпается, — тихо проговорил Рагозин, ни к кому не обращаясь, — талой землей запахло. А как Волга, сестричка, еще не трогается?
— На закрайках вода, Ванюша. Старики говорят, что через пару дней подвижка льда должна быть. Весна свое берет.
Дня через три ранним утром в приоткрытое окно ворвался какой-то особенный шум, похожий на отдаленную артиллерийскую канонаду.
— Волга тронулась, ледоход начался! — сообщила сестричка, вбегая в палату.
— Вот и жизнь проснулась, — повторил Иван с какой-то особенной грустью в голосе. — Пора бы и мне воспользоваться ею, — продолжал он все тем же тоном.
Он приковылял к окну, распахнул его настежь и, вдыхая прохладный, пропитанный запахами весны воздух, сел на подоконник, глубоко задумался. Потом, высоко вскинув голову, тряхнул ею, словно отгоняя от себя неприятные мысли, и сказал решительно:
— Довольно! Второй год государственный хлеб ем без пользы и людей на себя работать заставляю. Пора за дела приниматься.
Через несколько дней, в конце апреля 1946 года, Иван Федорович комиссовался и, получив соответствующие документы, выехал в Москву — «к постоянному месту жительства»— как было указано в проездных документах.
Прощание было трогательным. Около пятнадцати месяцев пребывания в госпитале сблизили его с медперсоналом. Особенным уважением у Ивана Федоровича пользовалась Софья Давыдовна. Под ее строгой внешностью и постоянной требовательностью скрывалась мягкая материнская душевность, готовая в любую минуту прийти на помощь упавшему духом. Сколько раз она, присев на койку Рагозина, вселяла в него стойкость и мужество. Вот и сейчас, перед отправкой на поезд, она пришла в палату, примостилась на койку и начала: