— Да, — кивнула Лиара, глядя в пляшущие на смолистых сучьях языки огня. В их танце было столько завораживающей силы, столько красоты, столько мощи. Ей казалось сейчас, что пламя в ее груди было точно таким же, как и этот огонь, только во сто крат сильнее.
— Ну а ты, Дочь Звезд? — Редлог взглянул на нее, и лицо его вдруг стало по-детски открытым и любопытным. — Ты помнишь хоть что-нибудь?
— Ничего, — покачала головой Лиара. Она не знала, о чем конкретно он спрашивает, но от его вопроса ей было тепло. — Помню лишь свое детство и то, что было после него.
— Вот как, — протянул мародер, отворачиваясь. — Странно. Мне казалось, что вы с высокой женщиной начали вспоминать.
Некоторое время она молчала, гадая, что же Редлог имел в виду, а затем тихо спросила его:
— Кто такая Великая Мать?
— О! Мне казалось, ты должна помнить это гораздо лучше меня! — он рассмеялся. Нежность светилась в его лице. — Великая Мать — та, что дала нам жизнь, та, что наделила нас обликом, а вас — плотью, та, что пронизывает весь мир насквозь и хранит его в своих ладонях, та, по чьей воле вращаются звезды, рождаются и гаснут солнца, дуют ветра и дышит море. Великая Мать — капля вечности в каждом из нас. И только те, кто был рожден в мире, могут ощутить ее в своей плоти, для бестелесных же — она лишь Мать и вечный Закон. В этом и есть великая сила и мощь тех, кто слеплен из этого, — Редлог ущипнул свою руку. — Вы можете не только дышать ею, вы можете раскрыть ее в себе и выпустить ее на волю из плена, в который она швырнула себя саму. Наверное, для этого я и пришел сюда: чтобы всем собой ощутить это.
— Как освободить ее, Редлог? — Лиара почувствовала, что в горле пересохло. — Как выпустить ее? Что нужно сделать?
— Если бы я знал, Дочь Звезд, мне не понадобилось бы это, — грустно улыбнулся он, приподнимая четки. — Ищи. Ты найдешь ответ на этот вопрос, найду его и я. Грядет иное время. — Взгляд его затуманился, и по темным зрачкам поплыли золотые валы, словно перекаты облаков под светом солнца. — Марны уже передали волю, Нить уже сплетена. Тысячи Нитей сплетаются все туже и туже, тысячи дорог сходятся, подготавливая все для первого крика. Когда этот крик прозвучит, мир содрогнется. Потому что он принесет отчаяние, надежду и веру, потому что он разрушит все и создаст нечто новое, то, чего еще никогда не было. Я уже слышу, как тревожно склоняют гривастые головы кометы, как перешептываются звезды, как волнуется ветер, несущий в себе тысячи тысяч частичек солнца. Всё ждет и все ждут, Дочь Звезд. А значит, скоро все случится.
— Танец Хаоса, — проговорила она и только потом поняла, что это и был ответ.
— Танец Хаоса, — согласился Редлог. — И нечто большее.
Больше они не сказали друг другу ничего, но Лиаре почему-то казалось, что она получила все ответы, которые так давно искала. Что-то внутри нее поняло гораздо больше, чем выговорил Редлог, ощутило его слова, пропустило через себя и вросло в них, как врастает семя в почву. Теперь она почти что знала, что должна сделать, но это «почти» прозрачной вуалью скрывало от нее такую долгожданную истину.
В конце концов, Лиара легонько коснулась пальцами руки Редлога, и тот глубоко склонил перед ней голову. Вернувшись на свое одеяло, она уютно укрыла себя тяжелой и сильной рукой Рады. Та зашевелилась во сне, что-то тихонько бормоча под нос и хмуря брови, но почти сразу же успокоилась. Лиара долго всматривалась в ее лицо, любуясь каждой его линией, каждой черточкой, кончиками пальцев отводила волосы с ее лба. Золотистые пушистые пряди, совсем как у той среброкрылой, что с хохотом кружилась где-то под самыми небесами, распугивая звезды и расшвыривая облака. В тебе есть что-то от каждой из них, по маленькой золотой крупинке, по частичке, собранное в твоей груди. Но больше всего в тебе — Силы, которой я не перестаю учиться у тебя. Тебе достанет храбрости идти до самого конца, а значит, достанет ее и мне.
Прикрыв глаза, она свернулась под боком у Рады, вдыхая ее запах, наполняя им всю себя, и золото окутало их обеих, укрыв до утра. А когда к Лиаре пришли грезы, полные золотого света и тишины, в них снова был тот взгляд, родной, любящий и странно знакомый, взгляд сквозь толщу тысячелетий, ждущий чего-то. Но чего?