Очнулся от того, что лицу стало мокро и зябко. Открыв глаза, я увидел Лёшку – он обтирал меня тряпицей, смоченной из пристёгнутой к его поясу фляги.
– Лежи, лежи, барин! – предупредил он мою попытку подняться. – Эк тебя приложило-то, вона какой шишак на лбу знатный налился. Слышал я, как тут тебя тошнило, ажноть наизнанку выворачивало. Ну да ничего, эт пройдёт вскорости, ты токмо лежи, отлёживайся.
– Какой такой "отлёживайся"! – возмутился я. – У тебя перелом руки и с не ясно что с ногой, а я тут валяться буду, больного из себя изображать?
Шатаясь от слабости и продолжающегося головокружения, я срезал кору со ствола поваленного Блохой деревца и соорудил лубок для Лёшкиной руки. Потом попытался снять сапог с его больной ноги. Чёрта с два: нога в щиколотке распухла, плотно заняв внутренний объём обуви. Пришлось разрезать голенище, несмотря на яростные Лёхины протесты. Но даже разрезанный сапог упорно не желал сниматься. Честно говоря, я побаивался применять силу, видя как страдальчески морщится Лёша при каждом моём движении. В конце концов Алексей не выдержал:
– Барин, да ты дёрни разок как следует, а то иначе до утра пытать будешь!
Ну, я и дёрнул что было силёнок, мне даже щелчок какой-то послышался сквозь раздавшийся Лёхин вой. В последний пожелав раз Сумрачной Итиль убиться об забор, Лёшка резко замолк, буквально на полуслове. Он осторожно покрутил ступнёй и вдруг просиял:
– О, гляди-ка, хучь и больно, но шевелится таперь! Знать то вывих был, а ты, барин, кады сапог сдёргивал, ногу-то на место и поставил.
Из-за моего состояния "полного не стояния" дальнейшее оказание первой помощи растянулось на весь остаток дня. Урывая короткие просветы между очередным приступом тошноты и валянием на земле без сил, я таки смог располосовать прихваченный запасливым Лёшкой кусок холста на широкие ленты, которыми туго забинтовал его распухшую лодыжку. И даже костыль ему соорудил, благо подобрать подходящую рогатину было несложно. При приземлении Блоха неслабо протаранила лес, порядком повалив кустов и деревьев, так что выбор материала для третьей точки опоры оказался богат. А уж дров для костра рядом с пропаханной колесницей траншеей валялось в избытке, нагрузить пару телег точно бы хватило.
Ночь давно зажгла на небе россыпь звёзд, а мы всё валялись у костра, словно два изрядно подранных в схватке хищника, угрюмо зализывавших свои раны. Я тупо лежал, ловя короткое мгновение, когда почва подо мной вдруг переставала изображать из себя качели, а Лёшка изображал из себя маятник, баюкая сломанную руку.
– Сильно болит?
– Нет, барин, токмо ноет хуже зуба гнилого. Ну ничё, зато ушастых мы погоняли на славу!
– На славу?!
– А ты чё, барин, не помнишь, чёль? Иль память всю отшибло, кады головкой приложился?
– Помню, но, похоже, далеко не всё. Так, отдельные перепутанные куски всплывают, словно картинки стоп-кадра.
– А ну-ка, поведай, чё там тебе припоминается?
Я начал рассказывать, а Лёша сразу стал дополнять мои воспоминания своими. Так, постепенно, совместными усилиями, мы смогли воссоздать поистине эпическую картину нашего рейда на Священную рощу Черного Дуба. Для эльфов эпическую, ибо визит двух смертных, поставивший на уши весь клан и оставивший от самой рощи полураскорчеванную – полувыжженную поляну наверняка ими будет занесён в эпос. Трагический.
Начало похода в гости к лесовикам я вспомнил и без Лёшкиной помощи, со всеми подробностями. И как на заре заявился Мадариэль с сообщением о возвращении в лес очередной эльфийской экспедиции вспомнил, и как он стушевался, не желая открыто выступать против своих соплеменников – тоже. Помнил и то, как мы вдвоём с Лёхой поутру покинули усадьбу, как, разогнавшись по пустынной дороге, элегантно перемахнули лесополосу, которой эльфы попытались отрезать мои владения от остального мира. Помнил, как мы неслись по просёлочным дорогам то лихо объезжая, а то и просто перепрыгивая встретившиеся упряжки селян, заставляя испуганных возниц часто-часто осенять себя святым знаком.