Жан смотрел глубоко и внимательно, но не смог разглядеть за внешней стеной холодности и неприступности способности к чувству — а я, несомненно, была к нему способна.
Задетая поверхностностью его суждений о своей персоне, я поднялась в комнату и тут же взялась за перо. Острый кончик его скрипел и царапал бумагу, будто наказывая за чужие обидные слова.
«Мсье Дюпре,
Ваши откровения, вне всякого сомнения, очень ценны и дороги мне, однако после прочтения письма я не могу отделаться от ощущения, будто вы меня оклеветали. Верю, что вы не имели целью обидеть или упрекнуть, и все же...
Мне хочется показать, что вы сильно заблуждаетесь на мой счет, но в одном вы правы: мне действительно стоит на время забыть о предрассудках, чтобы понять, что же случилось с бедной кузиной.
Прошу, приезжайте завтра к полудню в Харвуд-холл. Я приму вас и сделаю все, что сочтете нужным.
Ради Мэри-Энн я готова на все.
Ваша, в меру обиженная, Элоиза.»
Вот так, заблаговременно ненавидя себя за излишнюю смелость, я пригласила его в Харвуд-холл. Последствия сего безрассудства меня не пугали, пока я тешила себя надеждами доказать мсье Дюпре, что безусловно не нахожу себя настолько черствой и закрытой к голосу из бездны. Если уж она решила заговорить со мной, то я отыщу способ настроить связь, и пускай уважаемый спирит поможет мне с наладкой.
Или же он того и добивался?..
Как бы там ни было, Жан принял приглашение и прибыл в поместье к назначенному времени. Нам повезло: дядя Франклин в этот день решил навестить фабрику в Лондоне и отбыл с первыми жаворонками, а тетя не покидала своей спальни после завтрака. Надеясь, что никто не помешает нам поговорить, я велела Хэтчеру встретить мсье Дюпре и провести его в гостиную. Притти я велела подать чай, а после не беспокоить нас, и та тут же отправилась на кухню. Когда на столе появились две чашки и пухлый горячий чайник, служанка вышла, предоставив нас друг другу.
Вопреки моим чаяниям, спирит угрюмо молчал и тихо отпивал из чашки. Было ли ему стыдно или некомфортно после своих душевных излияний, я не знала: лицо его казалось непроницаемым, а дыхание ровным, почти неслышным.
Наконец я не вытерпела и воскликнула:
— Мсье Дюпре, прошу, скажите же хоть что-нибудь! Вы так старательно упрашивали меня дать вам слово, призывали к доверию, а теперь, когда я перед вами и ожидаю помощи, вы странным образом отмалчиваетесь…
— Простите, мисс Монтгомери, я просто удивлен... Должен признаться, находиться здесь несколько неловко, словно бы я осквернил поместье одним своим присутствием. Но ради вас я готов рискнуть репутацией, и вы это видите. Что еще я могу сделать, чтобы развеять скепсис?
Я отпила из чашки и ответила:
— Не могу не признать, что вы одаренный рассказчик, мсье Дюпре. В письме вам почти удалось уговорить меня, да только несколько вопросов упорно не дают моему разуму успокоиться.
— Тогда задайте их, негоже изводить себя неизвестностью, — ответил медиум, подкрепив слова экспрессивным жестом руки.
— Скажите же, если дух так сильно жаждет быть услышанным, почему же Мэри-Энн просто не встанет сейчас прямо напротив нас и не облегчит нам задачу?
— Манифестациям[1] крайне трудно проявляться в материальном мире, а когда тому мешает человеческое неверие, то задача становится и подавно невыполнимой, — терпеливо отвечал Дюпре, посвящая меня в тонкости и премудрости спиритизма. — Духи приходят, чтобы заявить, что они не только существовали когда-то, они существуют и сейчас, и хотят кричать об этом живым, чтобы те не смели забывать о них. Но достучаться сквозь преграду скептицизма и безразличия весьма непросто, мисс Элоиза.
— Хотите сказать, в этом моя вина? — спросила я с укором. — Что я мешаю Мэри-Энн заговорить с нами?
— Мне вы ничуть не мешаете, милая Элоиза, — тепло отозвался Дюпре, и краешки его губ чуть приподнялись. — Однако вы, как заядлый материалист, конечно же, будете мучиться и страдать от попыток покойной кузины преодолеть заслонку междумирья, а она их не оставит, могу заверить.