— Вы уезжаете?
Полагаю, лицо мое выдавало растерянность и искреннее огорчение, потому что Жан сразу же посмотрел на меня с сочувствием.
— Да, милая Элоиза, я скоро уеду. Сразу, как помогу вам добраться до истины, я вернусь в Париж.
Каждое его слово иголками впилось мне в грудь. Сложно было представить, что эта новость так сильно ранит меня.
— Вы расстроены?
«Я просто разбита», — хотелось выкрикнуть мне, но сил хватило только на то, чтобы присесть в кресло у стола.
— Признаться, не ожидала, что вы так скоро нас покинете, — сдержанно ответила я, опустив взор себе в ноги. Меньше всего мне хотелось выдать чувство надвигающейся потери, ведь мы были и остаемся друг другу чужими. — Простите за бестактность, но… Могу я справиться, что же так зовет вас домой?
Жан захлопнул книгу и обворожительно улыбнулся.
— Ну что вы, мисс Монтгомери, как я могу счесть бестактным ваш интерес к своей персоне? — У глаз его пролегли морщинки, нисколько не портившие аккуратного лица. — Однако же скрывать от вас я ничего не намерен: лондонское общество меня отвергает, и я вижу это в каждой новой газетной сводке. Местный светский круг выплюнул меня, как только основательно обглодал и насытился, а значит, искать мне здесь больше нечего. C’est la vie[1].
— Но как же так, мне казалось, что вы возымели успех в определенных кругах, разве нет?
В ответ Жан прошелся до кофейного столика, взял газету и вернулся, протягивая мне еще свежий номер «British Spiritual Telegraph».
— Полагаю, миссис Брокенбро приложила к этому свою благородную руку, как ни прискорбно, — сказал он, чуть посмеиваясь. — Судя по всему, она тесно подружилась с тем газетчиком, мистером Барлоу, коего вы имели честью увидеть на нашем первом сеансе. Иначе я не могу объяснить любопытные детали, проскальзывающие в его свежей колонке, о которых могли знать лишь мы втроем: вы, я и досточтимая миссис Брокенбро.
Ничего не разумея, я встряхнула газету и отыскала упомянутую колонку. Впрочем, это не потребовало больших усилий, ведь крупный заголовок так и кричал, привлекая внимание читателя:
«Спирит-подхалим теряет достоинство»
Имя Жана Дюпре совсем недавно прогремело на всю столицу и не сходило с уст горожан. Его таинственный образ манил и дразнил лондонцев, многие салоны возжелали видеть его в своих стенах и осыпали золотом с ног до головы.
Но слава мсье Дюпре продержалась недолго: после серии неудачных сеансов, уважаемый медиум почтил своим визитом дом известной лондонской фамилии (которую я, разумеется, сохраню в тайне, уважая анонимность своего источника), чтобы принести глубочайшие извинения в творимых им антихристианских бесчинствах, а также признаться в фальсификации спиритических сеансов, за которые, смею заметить, получал умопомрачительные гонорары.
Лондонская публика не приемлет обмана и с замершим дыханием будет ожидать возвращения мсье Дюпре на родину, где, не сомневаюсь, французская светская клика будет воспевать сей талант. А мсье Дюпре взаправду им обладает: так мастерски водить клиентов за нос еще нужно поучиться…»
Я бессильно уронила руки с газетой на колени.
— Вранье, — кратко выплюнула я, разобидевшись на ехидный пасквиль мистера Барлоу, как если бы он предназначался мне самой. — Вранье до последнего слова.
— Об этом, похоже, известно лишь нам, мисс. Но мне важно, что вы на моей стороне, я ценю ваше доверие, Элоиза. Так мои нескончаемые страдания от общения с мертвецами окупаются с лихвой.
— Мне так жаль, — сочувственно сказала я, откладывая газету на стол. — Это все я виновата. Не стоило приводить вас туда, тетушка Аделина, похоже, так сильно разозлилась, что решила подпортить вам репутацию.
Жан иронично усмехнулся, и у краешков губ проступили ямочки.
— Я могу ее понять, и вы постарайтесь, — рассудительно ответил он. — Уверяю, это далеко не первый случай, когда мое имя втаптывают в грязь. Я привык извозиться в ней дочерна, чтобы затем очиститься добрыми делами. Надеюсь, помогая вам, я смогу хотя бы для вас остаться в незапятнанном виде, запомниться таким, каким вы сейчас меня знаете, а не тем фокусником, каким меня рисуют в лондонских газетах.