Миссис Брокенбро огорченно вздохнула и убрала снимок подальше от моих глаз.
— Я подозревала, что ты не одобришь. Но мне действительно было это нужно. Уложить в голове, осознать…
Миссис отставила чашку и заплакала. Пока плечи ее сотрясались в порывах рыдания, Притти убрала чай со стола. Я накрыла ладонь безутешной матери и легонько пожала ее, выражая сочувствие. Когда миссис успокоилась, в гостиную вошел Хэтчер и доложил:
— Миссис Брокенбро, кеб прибыл. Вас уже ожидают на кладбище.
— Спасибо, Хэтчер, — глухо отозвалась женщина, аккуратно вынимая свою ладонь из-под моей. Она опустила черное кружево траурной вуали. — Погрузи корзины с цветами, будь добр. И поезжай с нами, уверена, Мэри-Энн была бы рада, что ты попрощался с нею, она всегда любила тебя.
Хэтчер благодарно поклонился и ответствовал:
— Спасибо, мэм, за вашу доброту. Почту за честь сопроводить мисс Брокенбро в последний путь, как бы мое сердце ни полнилось скорбью.
Вскоре к нам спустился мистер Брокенбро, сухопарый и высокий, облаченный в черный сюртук. Он пребывал в печальном безмолвии, лицо как будто лишилось всех красок и осунулось. Он взял супругу под локоть и помог выйти во двор, где ожидал черный кеб, я же бережно подхватила свой букет роз, боясь помять хрупкие лепестки, и вышла следом.
Катафалк ехал вдалеке перед нами, кеб тащился позади неспешно, подпрыгивая на ухабах, увязая в грязи и вторя скрипу траурной колесницы. Смотреть на тетушку Аделину было нестерпимо больно: на скулах застыли крупные желваки, как если бы она плотно сжала зубы, чтобы не расплакаться, а взгляд потух и безжизненно переплывал с дерева на дерево, что проносились в оконном проеме. Супруг же мрачно глядел перед собою, опершись ладонями о трость. Ничто теперь не могло вернуть этим двоим прежнюю целостность, склеить черепки разбитой вдребезги семьи после утраты единственного ребенка.
Когда кеб замер у каменных ворот, внутри что-то оборвалось, возопило, не пуская меня во внешний мир. Внутри экипажа было спокойно и безопасно, в то время как снаружи меня ожидали муки расставания, к которым невозможно быть готовым. Ставя ноги в чавкающую грязь, я пыталась проглотить застрявший ком из неверия и горя — он мешал мне дышать. Вслед за супругами Брокенбро я втаскивала себя вперед шаг за шагом, минуя ряд свежих, но безызвестных захоронений.
Небольшое кладбище «Сент-Пол» вмещало в себя несколько могил простого люда, где покоились господские слуги высших чинов, а чуть дальше, под сенью буков и дубов, стояли серо-гранитные и мраморные склепы-усыпальницы богатых помещиков и дворян.
Могилу Мэри-Энн найти оказалось нетрудно: вокруг раскопанной ямы уже собрались люди. Когда я подошла ближе, то узнала в некоторых из них своих родителей, родственников по материнской линии и друзей нашей семьи и семьи Брокенбро. Еще несколько одетых с иголочки мужчин прибыли следом за нами — как мне сказали, партнеры табачной фабрики, коей владел сэр Франклин Брокенбро. Они поочередно жали ему руку, выражая соболезнования, и сочувственно склоняли головы, сперва освободив их от цилиндров и котелков.
Рядом с ямой стоял постамент с полулежащим ангелом, опустившим крылья и склонившим безмятежное личико к земле. Веки смежены, будто ангел уснул, а рядом с ним – обломанное дерево, символ прерванной жизни. Кто-то рядом полушепотом обмолвился, что ангела изготовил чуть ли не сам Рафаэль Монти[6].
— Ах, до чего же это несправедливо, Элоиза! — услышала я рядом дрожащий голосок матери. — Отдать богу душу в столь юном возрасте! Не могу поверить…
Она продолжала говорить что-то, но все ее слова стихали и вязли в густом тумане моего сознания. Засмотревшись на искусную работу скульптора, я не сразу услышала, как кто-то подошел ко мне со спины.
— Элоиза?
Я обернулась. Перед мной стоял эффектный молодой человек: узкое приятное лицо, чьи скулы будто аккуратно подравнены ножом, пышные бакенбарды скрывали небольшие оспинки, оставшиеся после той же болезни, что так испортила мою кожу. Благородный профиль тут же навеял воспоминания, и я узнала мужчину, стоявшего передо мной.