Шкаф начали двигать. Антошка бы всполошился и попытался сбежать, но сил не было, он не двигался, может быть, давно не двигался.
Шкаф отодвинули. Яркий свет. Голоса. Антошка открыл свой глаз и увидел того самого мужчину с волосами похожими на чернила. Он стоял над дырой и на его фоне, шкаф-великан казался не таким уж и большим.
И Антошка подумал, что дядька этот красивый и добрый, потому что плакал. И слезы текли по его скулам.
— Я нашёл тебя, — еле слышно, сказал мужчина. — Не бойся. Я… Я твой папа. Тата, ты обещала! — строго сказал он.
И Антошка из последних сил, чуть приподнял голову, чтобы посмотреть на девочку Тату, которую морили голодом. Она ничего не ела, у неё не было еды, как у Антошки.
Но Тата оказалась не маленькой девочкой, как предполагал мальчик, это была большая, взрослая тётя. С большими, добрыми глазами, но не такими чёрными, как у папы.
— Да, — сказала она, вытирая слезы. — Я обещала быть сильной. Ничего, мы справимся. — Она протянула к Антошке мягкие, тёплые руки, — я твоя мама.
Антошка был грязный, избитый. У него был жар, он описался и плохо пах. Он не хотел быть таким, когда оказался в её руках. Он бы хотел быть самым лучшим мальчиком на свете. Самым чистым, самым красивым, чтобы мама его любила. Но маме оказалось все равно в каком он виде. Мама его на руки взяла, прижала к своей груди. Она укрыла его собой. И папа укрыл их сверху.
Они вкусно пахли, они были добрые.
Потом Антошка куда-то пропал. Он словно уснул и почти не помнил осмотр врачей.
В больнице мама спала с ним на одной постели и ругалась с папой. Но она по-доброму ругалась, не сильно. Она не хотела уходить от Антошки. А Антошка не хотел, чтобы она его бросала, он пальчиками, не теми, которые в гипсе, другими держался за край её красивого платья в цветочек. И не отпускал.
— Пока не решишь вопрос с опекой, я отсюда не уйду, — строго говорила мама. — Мы выйдем из больницы только уже официально с ребёнком.
И руки её мягкие гладили очень короткие волосы Антошки. Он никогда не будет носить длинные волосы, всегда будет стричься, потому что это прилично.
Он закрывал глаза от удовольствия, и вся боль уходила, когда она рядом. У неё большая грудь, к которой она прижимала Антошку, и он укладывал туда свою голову, пытаясь, спрятаться в ней, как в нише за шкафом.
И улыбался, закрывал глаза. И он не боялся уколов, когда она его обнимала, когда целовала в висок, в носик и в провалившиеся щёчки. Мама любила.
Девочка.
Она была большая. Её звали Динара. У Динары большие карие глаза и пепельно-тёмные кудри. Она была похожа на странную сову из сказки. Динара – часть мамы. Антошка даже не понял, почему так произошло, видимо, мама что-то сказала, как-то так повернула, что Антошка понял: Динара – его сестра.
А ещё был старший брат. Совсем дядька. Его звали Серёжа, он добрый. Но Антошка его боялся. Потом. Он потом привык и разрешал возить себя на широких плечах, а пока нет, ему даже папа не особо был нужен, только мама. Только мама. И ради неё, потом уже, когда они уехали из больницы, в дорогом и богатом доме, ради неё он набрался смелости и сказал: «мама». И Тата смеялась от счастья. И попросила его говорить, говорить как можно больше! Потому что это приносило ей радость.
А Антошка хотел только радовать её. Он так любил маму! Ну и немножко папу.