— Извините меня, гражданин начальник, — сказала она, не поднимая опущенных глаз. — Я должна непременно поговорить с вами.
— Что случилось? — встревоженно спросил Белоненко и пошел к ней навстречу. — Как вы добрались от барака в такую метель?
— Это ерунда — метель… Я должна была добраться…
— Ну, тогда садитесь. Да снимите телогрейку, здесь тепло. Я вас слушаю. — Он понимал, что только что-нибудь очень важное могло заставить Воронову прийти к нему в кабинет в три часа ночи.
— Нет, — сказала она неестественно напряженным голосом. — Я вам скажу и сейчас же уйду. Пожалуйста, не уговаривайте меня… Если вы не исполните моей просьбы, я сделаю все, чтобы добиться своего.
— Подождите… — Белоненко нахмурил брови. — У вас очень неважный вид. Садитесь. — Он почти насильно усадил ее на стул. — Какая просьба и почему вы думаете, что я отклоню ее?
Она сидела на стуле, уронив руки на колени, и лицо ее сохраняло такую же напряженность, как и голос.
— Отклоните. Но это — все равно… — Она подняла на него глаза. — Гражданин начальник, я вас прошу отправить меня из колонии на любой лагпункт. Я больше не могу здесь оставаться ни одного дня…
Глава вторая
«Орел или решка!»
— Орел! — сказал Виктор и проворно накрыл монету крепкой ладонью.
Петя съежился, спрятал голову в воротник бушлата.
— Врешь ты, — жалобно пробормотал он. — Решка была… Я видел…
— Я тебе покажу — решка! — сквозь зубы бросил Виктор. — Взялся играть — умей рассчитываться. Становись на колени. Ну! Раз… два… три…
От каждого щелчка стриженая голова вздрагивала, на глазах выступали слезы, кривились губы.
— Четыре… пять…
— Да что все по одному месту…
— Сиди, гад! Шесть… семь…
— Ви-ить-ка!..
— Восемь, девять, десять! В расчете. Что сопли распустил? Игра ведь. — Витька сплюнул сквозь зубы и сел на доски, сложенные в углу. — Всех позвал?
— Ну, позвал…
— И Кукла придет?
— Сказал — «приду».
— Смотри… — Виктор прищурил желтоватые, в рыжих ресницах глаза, — не явится кто — с тебя спрошу.
Плечи опять вздрогнули, и снова из глаз покатились скупые мальчишечьи слезы.
— Чего ты пристал ко мне? Чего тебе от меня надо? — забормотал Петя.
Угреватый, рыжий парень, с желтыми, как у кошки, глазами, скривил рот, выругался. Злая, холодная скука одолевала его. Ему уже даже надоело истязать этого «слизняка». А сначала нравилось. Он, которого никто и никогда не считал равным себе, которому в камерах и на этапах доставалось место под нарами или у параши, — этот озлобленный, завистливый и жадный переросток вдруг получил возможность отыграться за все испытанные им унижения. Теперь уже ему не кричали: «Эй, шестерка, подай сапоги!» Теперь уже он сам мог бросать приказания Пете, и тот торопливо исполнял их. Это было ново, заманчиво и делало Витьку выше в собственных глазах. Но за последнее время сладостное чувство власти не так уж часто посещало Витьку. Во-первых, этот Петька стал заметно избегать его общества. Во-вторых, что-то никак не удавалось Виктору «заиметь авторитет» у остальных ребят.
Витька ехал в колонию в уверенности, что авторитет он завоюет без особого труда. Пацаны будут трепетать перед ним, особенно если он порасскажет о своих «громких делах» и знакомствах с крупными ворами. Наплевать-то, что «громких дел» у Витьки сроду не было. Так, мелкие кражи, хулиганство и неуемное желание хоть раз в жизни раздобыть кучу денег, чтобы заткнуть ненасытную пасть ненавистного ему дядьки Прокопия — вечно пьяного, опухшего матерщинника, с тяжелой и беспощадной рукой. Дядька Прокопий говорил, что он — брат Витькиной матери и что Витька «по гроб жизни» должен быть благодарен, что он «приютил сиротину». Только все врет Прокопий. У Витькиной матери такого брата-забулдыги быть не могло. Мать работала проводником на железной дороге, и Витька до сих пор помнит, как, возвращаясь из поездки, она привозила сыну пахучие апельсины и черный, приторно-сладкий виноград. Тогда они жили в комнате вдвоем с матерью и Витька ходил во второй класс. У него был темно-желтый портфель и серые брюки. А потом появился дядька Прокопий. Мать сказала: «Это твой дядя. Он будет жить с нами». Для того чтобы не отлучаться на десять дней, мать перешла работать на вокзал, и сначала это было очень хорошо. Витька уже не оставался под присмотром соседки, а каждый день, приходя из школы, видел мать и дядьку Прокопия. Они были веселые, на столе стояла кастрюля с горячими щами, а на сковородке шипели котлеты. Дядя Прокопий наливал стаканчик водки и выпивал, закусив огурчиком. Предлагал и Витьке, но мать не разрешала.