Так они жили с полгода. А потом мать и Прокопий стали ссориться, он начал выпивать не только дома, но и где-то на стороне. Иногда и ночевать домой не приходил. Мать плакала, а когда он появлялся, бросалась на него с криками и угрозами, что выгонит из дому. Прокопий хитро и пьяно улыбался и хлопал себя по карману куртки: «Прописочка-то оформлена…» — и подмигивал Витьке.
А еще через месяц случилось несчастье: мать пошла разыскивать Прокопия, «загулявшего» вот уже третий день, и как уж это там получилось — не то драка произошла, не то еще что — Витька так толком и не узнал, но только отвезли мать на скорой помощи в больницу Склифосовского, откуда она уже больше домой не вернулась.
Соседка поплакала, потужила, но сказала Витьке, что он «узаконенный» Прокопием и худо ли хорошо ли, а придется ему слушаться «отца». Признавать Прокопия отцом Витька не желал, слушаться его не собирался. Впрочем, «слушаться» было некого — Прокопий не являлся домой по неделям. Витьку подкармливала соседка. Ну а потом… Эх, да чего там вспоминать! Теперь уж Витька знает: не он первый, не он последний пошел по такой дорожке. Верно говорила добрая соседка Клавдия Васильевна: мать и себя погубила, и Витьке жизнь покалечила. Прокопий, приходя домой, колотил Витьку и требовал, чтобы тот приносил ему денег. Ну и пошло… Воровать Витька боялся, но другого «дохода» найти не мог. Школу давно бросил, научился курить, да и стопочку иногда подносили ему взрослые ребята, с которыми он «ходил». Они тогда не обижали Витьку, эти его новые дружки. Давали денег и по-своему жалели. Витька любил музыку и копил деньги на баян. Собралось уже порядочно, но однажды, придя домой, он обнаружил, что заветное местечко, где хранились аккуратно расправленные двадцатипятирублевки, опустело. Витька понял: это работа Прокопия. А через час и сам он явился. Разговор дядьки с племянником был короткий: Витька вылетел за дверь, умывшись слезами и кровью. Больше он к дядьке не возвращался, а еще через месяц сидел на скамье подсудимых. Откуда узнала соседка Клавдия Васильевна о том, что Витька задержан и над ним будет суд, неизвестно, только на суд она явилась в сопровождении еще трех соседок по двору. Витька помнит, как она говорила что-то о несправедливости судей, о том, что судить надо не Витьку, а Прокопия, о том, что «дойдет до самого Калинина, а правды добьется». Но, так или иначе, Витьке дали год. О Клавдии Васильевне он больше не слышал, но воспоминание хранил как о втором после матери человеке, который жалел его и хотел помочь.
К восемнадцати годам Витька озлобился, изверился в людях и стал настоящим волчонком — с оскаленными зубами, всегда голодный, жадный и злой. Кто-то из «дружков» умело подделал в его «виде на жительство» год рождения, и когда, уже во время войны, Витька вновь «погорел», то был направлен в детскую исправительную колонию, где он и собирался «дать жизни» пацанам и начальникам.
В первый же вечер он собрал вокруг себя слушателей. Присочиняя и сваливая в кучу все, что приходилось ему слышать в камерах, он целые полчаса рассказывал пацанам о своих похождениях. Они слушали, не смея прервать «Рыжего», хрипловатый его голос, словно завороженные блеском прищуренных глаз.
Вот уже он начал рассказывать самое «знаменитое» место из сумбурного своего повествования — о том, как он схватил за горло старушенцию, а партнер его связывал в узел барахло и что в это самое время стоящий на стреме пацан дал тревожный свисток, — как вдруг за спиной Витьки раздался негромкий голос:
— Ох, и врать здоров! Ты это где нахватался? Какой громовой, однако. Почем за басню берешь?
Витька сбился на полслове. Мальчишки смешались. Некоторые поднялись с койки и отошли в сторону. Остальные нерешительно переглянулись.
— Сибиряк… — произнес сосед Витьки — худенький мальчик, которого звали Петя Грибов.
Виктор пришел в себя после некоторого замешательства и лениво встал с кровати. Он немного согнул спину, засунул руки в карманы и прищурил глаза. Это была классическая поза «блатного», через минуту готового броситься на противника.
— Ктэ тэкой? — сквозь зубы проговорил Виктор и выставил вперед левое плечо.
— Тебе доложить? — рассмеялся паренек. — Ну ладно, давай доложу: Мишка Черных, колонист, токарь и лесоруб. Хватит с тебя?
Виктор молчал, оценивающим взглядом окидывая широкие плечи Мишки, крепкие его руки и коренастую фигуру. Оценил, подумал и криво улыбнулся: