— Курить не смей, — и спрыгнула вниз.
Анка исподлобья взглянула на нее, но кисет убрала.
— Ну, так как ты решила? — спросила она.
— Это о чем? — рассеянно отозвалась Чайка.
— Да все о том же… Будем, нет исполнять последнее слово Любки Беленькой?
Галя достала из карманчика халата сломанную расческу, расплела короткие, пышные косички — она теперь не носила распущенных по плечам волос — и стала медленно расчесывать их. Анка смотрела на нее и почувствовала такую зависть к этой редкостной красоте, что поспешила опустить глаза — как бы не подметила Чайка ее ненавидящего взгляда.
— Что, отвечать не хочешь? — шепотом проговорила она.
— Я тебе уже раз ответила, — равнодушно сказала Галя. — Чего тебе еще надо?
— Что ж ты — не воровочка, что ли? — шептала Анка, наклоняясь к ней. — Не про тебя ли вся Марьина роща говорила? Не из-за тебя ли погорел Санька Чиж?
— Ты о Чиже поосторожнее, — высокомерно уронила Галя. — Чиж погорел в Гурзуфе, а я тогда уже давно в Москве была.
— Врешь, врешь… Влип он в тебя по самые уши… Таскал тебе тряпки, с ног до головы деньгами засыпал…
— Отвяжись… Сама знаешь, как дело было. — Галя вытащила из карманчика узкую тесемочку и аккуратно вплела ее в косички.
— Ладно, — сдалась Анка. — Может, и врут. Так не согласна, значит, воровскую честь поддержать?
Галина улыбнулась:
— Не тебе, Черная, говорить, не мне слушать о воровской чести. Не надоело тебе еще, как мыши, в подполье возиться? Скребетесь, шуршите… А мышеловка — рядом. Хлопнет — и ничего от вас не останется. Одно воспоминание, да и то — дешевое.
Анка схватила ее за руку:
— Значит — наотрез?
Галя без усилия высвободила свою руку из ее слабых, тонких пальцев.
— Не лапай… — брезгливо проговорила она.
Анка в упор смотрела на нее черными ненавидящими глазами.
— Последнее твое слово?
Галя кивнула:
— Последнее.
— Ну, смотри, Чайка, не просчитайся… Еще кого мышеловка хлопнет — бабка надвое сказала. Как бы твоего дролю не хлопнули… Ведь и на это игра будет.
Галя мгновенно обернулась к ней.
— Ишь ты… — злорадно рассмеялась Анка. — Как тебя резануло… Словно ножичком по сердцу… Молчишь? Ну да не бойся, времени на раздумье я тебе еще дам.
А Чайка снова стала такой, как минуту назад, — равнодушной и гордой. Она подумала немного и сказала:
— У меня времени хватит. Это ты верно сказала. А вот у тебя — в самый обрез.
— Это ты про что? — насторожилась Анка.
— А про то, что комиссия на днях будет. Отправят тебя, Анка, отсюда на женский лагпункт. Тебе ведь уже все двадцать есть, а то и больше?
— А я что — мешаю тебе здесь? Больно радуешься, что меня отправят.
— Радуюсь, — откровенно призналась Галина. — И мешаешь ты мне здесь. Двое вас тут таких есть, что мне мешают: ты да вот еще завпроизводством.
Глаза Анки блеснули.
— И Риммочка мешает? Уж не твоего ли дорогого отбить задумала? С капитаном сорвалось, так она на воспитателя кинулась?
Галина пожала плечами:
— У меня дорогого не было и не будет.
— Врешь, врешь, красючка! А стишки в тетрадочке кому пишешь?
— Стихи? — Лицо Гали вспыхнуло, потом побледнело. — Про какую тетрадочку болтаешь?
— Да про ту, что ты от всех прячешь. Плохо только ты хранишь ее, Чайка. Приучили вас здесь ушами хлопать, на честность чужую рассчитывать. Паечки в тумбочках держите, словно в доме родном. «У нас воровства нет…» — передразнила она кого-то. — Ну да, может, на казенную пайку и не позарятся… А вот стишки любовные… это и мне интересно выучить. Может, когда в самодеятельность запишусь, со сцены их расскажу. Я ведь хорошо умею стихи читать — как артистка. Как это у тебя там, про узоры на стекле и стужи в сердце?..
Чайка пристально, не отрываясь, смотрела в лицо Анки. А та, уже открыто издеваясь, радовалась, что затронула самое больное, самое сокровенное в сердце этой гордячки и что — наконец-то! — Чайка бросится к ней, станет умолять, заплачет, сдастся… Она придвинулась к Галине вплотную и зашептала, обдавая ее лицо горячим дыханием:
— Представляешь? Понесу я эту тетрадочку и отдам ему? Вот, скажу, гражданин воспитатель, как вас воровочка любит, как она собирается вам свое сердце в ладонях принести… Так ведь у тебя про сердце там сказано? — Она злорадно посмеивалась, жадно глядя на Чайку, а сама вся дрожала в ожидании минуты своего злого торжества: вот сейчас, сейчас заплачет… станет просить… вот сейчас…