Но Чайка не заплакала. Ни словом не отозвалась она на страстный шепот Анки Черной. В ненавистных ее глазах Анка увидела ту же непроницаемую высокомерную гордость, то же отчуждение, ту же брезгливость. И, уже теряя надежду на то, чтобы «сломить» Чайку, Анка продолжала шептать, глотая слова и торопясь:
— Ты небось размечталась: вот срок закончу, стану на правильный путь… С папашей-генералом новую жизнь начну… И дорогого своего под папино крылышко приткну… Думала так? Думала?.. А он, дроля твой, плевать на тебя хотел! Хоть ты сто раз честной станешь — для него ты как была воровкой, так и останешься… До самой смерти… А если и сумеешь ты окрутить его, так твои же собственные дети проклянут и тебя и свою жизнь, потому что им каждый скажет, что мать у них была воровкой, воровкой и преступницей, и не будет, не будет тебе счастья! Презирает тебя твой милый! Ему честная, порядочная нужна! А кто ты?!
— Где тетрадка? — почти беззвучно спросила Галя, не сводя с Анки глаз. И было в ее напряженном взгляде что-то такое, от чего вдруг застряли в горле обезумевшей от злобы Анки Черной слова, полные ненависти. Она отступила, наткнулась на табуретку и замерла в позе напряженного ожидания.
Но Чайка не замахнулась, не ударила ее.
— Где тетрадь? — повторила она.
Анка поняла, что ее не ударят, что Галька не поднимет в бараке шум и что можно еще — в последний раз! — вылить на эту недоступную красавицу ушат грязи и желчи.
— У меня… У меня она… Поняла? Сделаешь, что прикажу — отдам, а не так — отнесу и положу на стол твоему фраеру, да еще опозорю на всю вашу детколонию, будь она трижды проклята! Ты думала — поиграла в воровочку за спиной Саньки Чижа, покрасовалась перед жульем — и тебе так все это сойдет? Нет, Чаечка, связалась с ворами — не так-то легко будет тебе развязать веревочку. Подергаешь, подергаешь, а она все обратно тянет… Ишь, ты, самозванка! Знаем, какой ты была воровкой! Хоть одну сумку в жизни своей срезала? И засыпалась потому, что без Саньки осталась, и жрать было надо, а воровать-то не умела! И идиоткам этим ты очки втираешь — за воровку себя выдаешь… Мешаю я тебе здесь? Это вы, вы нам мешаете! Помни: по-нашему будет, а не по-вашему… Горели костры и будут гореть! И мы еще попляшем вокруг хорошего костерика, так и запомни, красючка!
Она была сейчас безобразна и страшна, как никогда. Казалось, еще секунда — и она начнет биться в припадке на полу.
Галина отвернулась. Анка все еще бормотала что-то осипшим голосом. Галя села на опрокинутую табуретку лицом к открытой печке. Угли уже потемнели, стали темно-рубиновыми и все больше подергивались серым пеплом. Анка судорожно глотнула слюну и тоже села — прямо на пол, недалеко от Гали.
— Ну?.. — сдавленно прошептала она. — Как решишь?
Галина встала, потянулась, закинув руки за голову.
— Спать хочется, — проговорила она, и Анка поняла: ей действительно хочется спать и зевнула она непритворно. — Что решу? Это про тетрадочку? Ну что ж, если тебе мои стихи так нравятся, то заучи их… Может, и правда, когда на сцене выступишь. Хочешь если — отнеси воспитателю Горину, Пусть порадуется, как его воровочка любит. Да ведь ты говоришь — не воровочка я? Значит, честная, если за спиной Саньки скрывалась и воровать не научилась. Может, воспитатель и не так уж побрезгует мною… Как думаешь, Анка?
— Ты что, шутишь? — с трудом проговорила Анка.
— А ты подумай, шучу или нет, — рассмеялась Галя тихим смехом. — Ты мне загадку загадала, а я — тебе. Давай, кто скорее разгадает. — Она наклонила голову, прислушалась. — Тихо! Комендант идет.
За дверью в тамбуре скрипнули половицы. Галя насмешливо кивнула Анке и побежала к своей койке. Анка Черная поднялась и пошла навстречу коменданту. В глазах ее была растерянность, и ей все еще слышался смех Чайки.
В то самое время, когда Анка Черная упомянула о Саньке Чиже, имя это было произнесено его сестрой — Машей Добрыниной.
— Вот так и получилось, бригадир, что был Шурик, а стал Санька Чиж… Спрашиваешь — кто виноват? А я виновных не ищу, самое это нестоящее дело — виновных искать, когда свою вину на другого переложить хочешь. Разве с голода пошел он воровать? Мы хотя и небогато жили, а все же на кусок хлеба могли бы заработать. Ну, я помоложе была, а Шурик уже совсем взрослый парень… Мать жалела: куда он пойдет? Что делать сумеет? Какой с него кормилец? Был бы отец жив — не пропал бы наш Шурик и меня за собой не потащил бы… Эх, бригадир! Теперь тебе такие истории вроде как сказку слушать интересно — а они, может, и там, на воле, рядом с тобой начинались, да только ты их не замечала. И никто не замечает: как в чужие дела вмешиваться? Как матери указать? Разве она сама не знает, как своих детей в люди выводить? А может, подошел бы кто к нам тогда, да взял бы Шурика за руку, да повел бы его куда-нибудь на завод — ничего бы и не было с ним…