— Подкололи они Мурку… Из мести. А потом Санька такое натворил, что они не только к той квартире, а вообще из района убрались… Двоих порезал… А ему руку повредили. На фронт его не взяли, как он ни просился. Уехал на Восток, там люди были нужны. И с тех пор завязал воровать. Злой он теперь на них, Чайка…
— А ребеночек? — тихо спросила Галя. — Писала Мурка… должен был он родиться…
Маша коротко вздохнула и отбросила веточку.
— Родилась… Галочкой назвали. Теперь она там с Санькой. В детсадик ходит. Обещает фотокарточку прислать… Пишет — на Чайку похожа…
— Они мне все время обещали, — плача говорила Галя, — все время говорили, что если бы у них была дочка, то Галочкой назвали…
А Маша торопливо рассказывала ей о том, как живет и работает Саня Добрынин на далеком Сучане, какая хорошая у него квартирная хозяйка, как жалеет и любит Галочку и что теперь Санька уже не Санька, а Александр Васильевич и что считается он лучшим откатчиком. А потом — опять о девочке Галочке, о ее кудрявых светлых волосах и о синих как васильки глазах.
— Шурик пишет, и на тебя похожа и на меня, — тихо рассмеялась Маша. — Смешной какой! Откуда же — на тебя?
— А кто же ее? — глухо спросила Галя, уже перестав плакать.
— Новые какие-то жиганы, — неохотно ответила Маша. — Не надо об этом больше, Чайка… Пошли. Жалко, что поздно сейчас, а то бы я тебе все Шурикины письма показала. Там и о тебе есть… Ты на меня не обижайся, Галя, что я так долго к тебе не подходила. Давно хотела обо всем поговорить, да ведь ты какая-то совсем психовая была… Не нравилась ты мне вначале…
Галя протянула руку и сжала пальцы Маши.
— И ты не сердись… Дура я была тогда. Мне все казалось, что вокруг никого нет, и что я совсем, совсем одна осталась. А потом думать стала, когда мне капитан письмо от отца передал. Помнишь, в цехе? И потом к себе вызывал… Ну, и Марина тоже, и Галина Владимировна… Поняла я теперь, что совсем я не одна… А ведь знаешь, еще немного — и стала бы совсем такая, как Анка Черная.
— Да! — спохватилась Маша. — Я тебе хотела еще об Анке сказать. Что она там болтает про какие-то стишки любовные, про воспитателя…
— Наплевать-то я хотела и на нее и на все ее разговоры! — вскинула голову Галя. — Отболтается скоро, как попадет на женский лагпункт.
— Это я тебе к тому говорю, — осторожно сказала Маша, — что нехорошо будет, если про нашу колонию такие слухи пойдут. Тебе-то, может, и наплевать на нее, а вот для колонии хуже…
— Да? — напряженно спросила Галя и крепче сжала Машину руку. — А ведь ты правильно сказала… Как это я раньше не подумала? Ну да ладно… Я это все учту. Тетрадь она мне подкинула. Я к капитану пойду и все ему расскажу.
— А ты верно в Горина влюбилась? — чуточку помедлив, спросила Маша.
Галя рассмеялась:
— Влюбилась… Надо же мне было что-то придумать, чтобы стихи лучше получились. Не про Горина я вовсе писала и не для него эти стихи.
— А для кого?
— Да ни для кого! Просто для себя. Это Анка Черная сдуру вообразила, что нужно обязательно в кого-нибудь влюбиться, чтобы о любви писать. А на самом деле надо только вообразить — и все.
Может быть, Маша не поняла объяснений Гали, но расспрашивать не стала. Она проводила ее до барака, где они договорились, что завтра Галя придет к ней и к Марине и они вместе напишут ответ Шурику.
— Ты, когда освободишься, куда поедешь? — спросила Маша уже у двери общежития.
— Если война кончится, то домой, к отцу. Поедем вместе, Маша? Будем учиться… Тебя отец устроит в музыкальную школу, а я буду стихи писать. Только мне тоже надо учиться, я ведь из шестого класса ушла.
Маша удивилась:
— Я думала, ты уже семь окончила.
— Это потому, что я много читала. Ну, я пошла. Спокойной ночи.
— Спокойной ночи.
В бараке, к удивлению Гали, никто не спал. Все толпились вокруг Сони Синельниковой, поздравляли ее, и глаза у всех блестели — не то от радости, не то от слез. Новость была замечательная: только сейчас пришла телефонограмма о досрочном освобождении Сони. Девчонки наперебой спрашивали счастливую и ошеломленную радостной вестью девушку, есть ли у нее дом, куда она поедет, что будет делать.
— Ты поезжай к нам! — кричала Нина Рыбакова. — У меня мировая бабушка! У нее две козы и огород!
— Брось, Рыбка, на черта ей твой огород и козы! Оставайся здесь, Соня! Куда тебе ехать?
— Тоже сказала! Кто ее здесь оставит? Если бы она была совершеннолетняя…
Успокоились только тогда, когда Соня объявила, что ей есть куда ехать, хотя родные ее остались на оккупированной немцами земле.