Казалось, они совершенно забыли о Горине, пока, наконец, он не оборвал их:
— Это откуда же у вас такие сведения о капитане Белоненко?
Девицы дружно ответили, что им здесь все известно и сведения самые точные. Потом та, которая постарше, поинтересовалась, сколько в колонии воспитателей, и с которым из них у одной из колонисток начинается роман?
— Она ему стихи посвящает. Алка, где эти стихи?
И тут же были извлечены из стола уже перепечатанные на машинке стихи, которые и были прочитаны Горину.
— У меня, Иван Сидорович, воображение не очень развито, и уж меньше всего я склонен причислять себя к покорителям девичьих сердец, но ведь стихи эти действительно посвящены мне. Ведь у нас только два воспитателя. Не могла же наша Светлова влюбиться в Галину Владимировну? И притом там даже стоит мое имя…
— Я что-то не совсем понимаю вас, Андрей Михайлович. При чем здесь Светлова?
— Да ведь это ее стихи ходят по рукам всех девиц Управления!
Стихи Гали Светловой? Но ведь она даже здесь никому их не показывает. Как они могли попасть в Управление?
— Как? Да их же туда Римма Аркадьевна препроводила! Мне об этом так прямо и сказали…
Белоненко нахмурился.
— Так, так… — и постучал пальцами по столу. — Ясно.
— А мне не ясно, — признался Горин. — Какой в этом смысл? Я понимаю, что Римма Аркадьевна здесь у нас, что называется, не ко двору пришлась. Ее не любят ребята, да и она к ним совсем не расположена. Но ведь все, что я услышал в Управлении, носит совсем другой характер и пахнет скандалом. Дело не в том, что затронули вас и меня, дело в том, что слухи эти порочат нашу колонию. Ведь здесь замешаны две девушки… Были бы они вольными, то уж бог с ними, этими сплетнями. Ну поговорили, почесали язык и перестали. А ведь обе они — заключенные. Представляете, какая картинка получается: начальник колонии живет с заключенной, а воспитатель совращает несовершеннолетнюю колонистку.
Горин встал и нервно прошелся по кабинету. Белоненко напряженно думал о чем-то, все больше и больше хмурясь.
— Хорошо, — сказал он, наконец. — Придется всем этим заняться серьезно. На этой неделе я никак не смогу выбраться в Управление, а что-нибудь дней… через недельку.
— Нет, Иван Сидорович, откладывать тут нечего. — Горин остановился перед Белоненко. — Откровенно говоря, мне кажется, что Римма Аркадьевна льет воду на чью-то мельницу, может быть, сама не подозревая этого. В Управлении мне тоже были заданы примерно такие же вопросы, хотя в несколько другой форме и, так сказать, неофициальными лицами. А потом я встретил майора Кожухова, мы с ним вместе обедали в столовой. Он просил меня передать вам, чтобы вы особо не благодушествовали и, как он выразился, дали бы по мозгам кому следует.
— Пожалуй, вы правы, — произнес Белоненко, — надо выбрать время и поехать туда раньше. Сначала к Богатыреву — не как к начальнику КВО, а как к секретарю парторганизации. Кто там? — недовольно отозвался он на торопливый стук в дверь. — Войдите!
В дверях стояла Римма Аркадьевна. Ее прическа, обычно подобранная волосок к волоску, была в беспорядке, жакет небрежно наброшен на плечи, а глаза заплаканы.
Белоненко поднялся.
— Что случилось, товарищ Голубец? — спросил он.
Римма Аркадьевна перевела дыхание, губы ее задергались, и она начала всхлипывать. Горин поспешно усадил ее на стул. Она вытащила платок, приложила к глазам, потом бросила на Белоненко враждебный взгляд и сказала:
— Ваши воспитанники, ваши милые питомцы сегодня меня обворовали. Да, обворовали.
— Что-о?! — в один голос воскликнули Белоненко и Горин.
— Разве вы не слышали, что я сказала? — со злостью произнесла она. — Меня обокрали.
Горин побледнел. Ему представилось, что у Риммы Аркадьевны украли все ее чемоданы, которые она давно уже уложила в ожидании отъезда.
— Что у вас украли? — едва произнес он.
— Часики! Золотые! На золотом браслете! Заграничные! — выкрикивала Римма Аркадьевна, поворачиваясь то к Белоненко, то к Горину. — Они у меня на столике лежали, возле зеркала! А теперь их нет! И я требую, чтобы немедленно в зоне был произведен обыск! Еще того недоставало, чтобы я пострадала в вашей колонии не только морально, но и материально!
— Вы, пожалуйста… говорите спокойнее, — сказал Белоненко. — И разрешите мне задать вам вопрос?
— Я знаю ваши вопросы! — почти взвизгнула она. — Искала ли я их? Да, искала. Даже под кроватью, даже перетрясла всю постель, во все углы заглядывала. Их нет! Я требую…
— Минуточку, — остановил ее Белоненко. — А кто из воспитанников был сегодня у вас в комнате? И хорошо ли вы помните, что они лежали у вас на столике?