— А где же они могли у меня лежать? В кухне, что ли?
— Вы хорошо помните, что надевали их сегодня утром? — спросил Горин. — Может быть, вы вчера потеряли их?
Римма Аркадьевна не удостоила его ответом.
— Кто у меня был? Я не вела регистрацию. Ко мне прибегают чуть ли не каждые полчаса. То одно надо, то другое… Дневальная ваша была — вы же сами за мной присылали. Потом приходили мальчишки… Ну, этот, что на конбазе с жеребенком возится, Черных, что ли.
— А он зачем? — спросил Белоненко.
— Веники принес.
— Какие веники?
— Ну, обыкновенные, пол подметать.
Белоненко и Горин переглянулись.
— Он вам часто эти веники приносил? — спросил Белоненко.
— Первый раз. А что? Неужели ему трудно наломать березы, если он мимо ходит?
— Ну ладно, это уже другой вопрос. Значит, Черных. А кто был с ним?
— Не знаю я его фамилию. Тот в комнату не заходил. Потом еще у меня была одна из закройного цеха. Не то Сидоркина, не то Сидорова, не помню хорошо… Эта приходила узнать, где лекала. После обеда за мной пришла Смирнова. Ее прислала Левицкая. Но разве дело в том, кто приходил и зачем? Вы знаете, какие у нас здесь замки на дверях. Эти замки не то что воспитанники, любой дурак откроет! Да незачем им и замки ломать: потянул окно — и пожалуйста, залезай в комнату. Тем более, что окно моей комнаты выходит в кустарник… Может быть, вы не верите, что часы пропали? — вдруг покосилась она на Белоненко.
— Думаю, что вам нет никакого смысла говорить неправду, — ответил он, а Горин поспешно отвел глаза. «Черт ее знает, — подумал он, — от тебя теперь чего угодно можно ожидать…».
Римма Аркадьевна встала.
— Какие меры вы думаете принять?
— Во всяком случае, мы сделаем все, чтобы вернуть вам часы, — ответил Белоненко.
— Ну хорошо, — подчеркнуто произнесла она. — Только не думаю, что вам это удастся. Не такие они дураки, чтобы признаться в воровстве. Боюсь, что мои часики давно уже переправлены отсюда…
Она вышла, даже не кивнув Горину и Белоненко. Впрочем, они этого и не заметили.
— Не может этого быть, — сказал Горин, резко отодвинув стул, на котором сидела Римма Аркадьевна. — Потеряла она их где-нибудь…
— Потеряла или не потеряла, а мы обязаны их найти и вернуть ей. А какие примем меры, давайте подумаем вместе. Надо будет пригласить Ивана Васильевича, Галю Левицкую и старшую надзирательницу Милютину. Попрошу вас, Андрей Михайлович, разыщите Левицкую, а за комендантом пошлем дневальную.
— Не представляю, — упавшим голосом произнес Горин, — как это мы сможем разыскать эти проклятые часы? Легче чемодан найти, чем такую дамскую игрушку, как эти ее заграничные часики. Вы видели, какие они? Чуть побольше вот этой пуговицы, — указал он на свой манжет. — Их куда угодно спрятать можно… если только в самом деле они украдены.
— Вот соберемся и поговорим…
Горин видел, что Белоненко не на шутку расстроен, чтобы не сказать больше, и торопливо вышел, сказав на ходу:
— А все-таки скорее всего она их где-нибудь потеряла!
«Большой сбор»… Этот сигнал Анатолий Рогов разучивал на старенькой трубе — единственном музыкальном инструменте будущего духового оркестра. Сигналы он разучивал в лесу, за оградой зоны, и, только когда достигал в этом некоторого совершенства, демонстрировал свое искусство в зоне. Колонисты привыкли к «подъему», к «отбою», к сигналу «на обед» и ко многим другим сигналам. Но «большой сбор» еще ни разу не звучал на территории колонии.
Когда Анатолия вызвали к начальнику в кабинет, где собрались все вольнонаемные, и приказали ему через пять минут играть «большой сбор», мальчик побледнел. Потом лицо его вспыхнуло.
— Иван Сидорович, — дрогнувшим голосом произнес он, — война кончилась?.. — И во взгляде его было такое, столько надежды, радости и тревоги, что Галина Владимировна закусила губу и отвернулась.
Капитан молчал. Анатолий несколько секунд смотрел на него, потом опустил глаза, и лицо его застыло. Комендант вздохнул:
— Такое дело… — и покрутил головой.
— Есть, гражданин начальник колонии, через пять минут играть «большой сбор». — Толя вышел из кабинета, не оглянувшись и не задав больше ни одного вопроса.
Сигнал прозвучал ровно в семь часов вечера. Ею протяжные и торжественные звуки далеким эхом замерли в лесу.
В цехах сразу остановились моторы, замер гул ножных машин, затих мерный рокот электроножей в закройном. Колонисты выбегали из помещений, бросали незаконченную работу, с тревогой спрашивали друг друга: «Что случилось?» — и бежали к клубу. На дорожках и молодой траве остались брошенными лопаты, носилки и не посаженные еще кусты и молодые деревца. Дежурные по кухне сбросили фартуки у недомытых котлов и невыскобленных столов. На крыльцо столовой выскочил повар Антон Иванович, заметался, не зная, как быть — относится сигнал только к колонистам или ко всем прочим?