— Ты меня осуждаешь за это? — тихо проговорила Марина.
— Чудная ты какая-то, Марина… Ну чего ты мучаешься? Разве ты не можешь остаться здесь? А вдруг найдется твое счастье…
— Ты думаешь — только ради него? — заторопилась Марина. — Нет, совсем не только ради этого… Он, может быть, никогда не посмотрит на меня… Конечно, и он тоже, но не только он…
— Да понимаю же я! Что ты мне говоришь, будто я совсем уж ничего не соображаю! Знаешь, Марина, давай обо всем этом сегодня вечером подумаем, а то сейчас и у тебя и у меня в голове каша. Нужно с Галиной Владимировной посоветоваться или даже с самим капитаном. Ну что ты на меня так смотришь? Конечно — и с ним тоже. Как же ты можешь что-нибудь решать, если ты не знаешь, оставят тебя здесь вольнонаемной или нет?
Марина только сейчас подумала о том, что и действительно она не знает, можно ли оставаться работать в лагерях тем, кто освобождается? Но ведь Галя Левицкая говорила ей, что встретила Гайду, которая осталась. Значит, некоторых оставляют?
— Нечего пока над этим голову ломать, — решительно сказала Маша. — Пошли на совещание! Только — дыши спокойно, слышишь, бригадир? А то по твоему лицу все сразу догадаются, что у тебя что-то стряслось. Пошли! Да захвати с собой письмо.
— Зачем?
— Затем, что покажешь его начальнику. Как же это можно, чтобы он ничего не знал?
— Он, наверное, знает, Маша. Галина Владимировна…
— Ну, все равно, бери письмо, вольнонаемная начальница! — Маша вдруг рассмеялась. — Представляешь? Останешься ты здесь, и я тебя буду называть «гражданка начальница»! Вот смеху-то будет!
Показать Белоненко письмо в этот вечер Марине не удалось. Совещание затянулось до одиннадцати, а когда все начали расходиться, раздался звонок телефона. Марина услышала, как Белоненко ответил:
— Хорошо, завтра к десяти буду, — и лицо его стало озабоченным.
Марина подумала, что отнимать у Белоненко время сейчас нельзя, и вполголоса сказала Маше, когда они выходили в коридор:
— Завтра… Видишь, он не сможет.
— Успеешь и завтра, — согласилась Маша.
Анка Черная отсидела в карцере трое суток, причем без выхода на работу. Это было большим событием в колонии. Обычно «отсидки» в изоляторе длились не более суток, провинившиеся ночевали там, а утром выходили в цех. Действовала здесь больше моральная сторона наказания. Фамилия провинившегося вывешивалась на штрафную доску, в газете-«молнии» сразу же появлялась карикатура, и в то время, когда все воспитанники шли в столовую, нарушитель режима плелся в карцер, где получал свой обед из рук дежурной надзирательницы. И еще несколько дней спустя «штрафнику» приходилось выносить, зачастую очень злые, насмешки своих товарищей. Правда, случалось так, что именно тот, кто особенно усердно преследовал «штрафника», через несколько дней сам попадал в карцер, и история повторялась в обратном порядке.
Анка выслушала приказание начальника колонии, переданное комендантом, с насмешливой улыбкой.
— Подумаешь испугал! — дерзко сказала она. — Не в таких карцерах сидеть приходилось, и то не сдохла. А работа ваша мне нужна, как собаке молитвенник. Высплюсь по крайней мере…
Однако выспаться ей в карцере плохо удавалось. Она лежала на голых нарах, постелив под себя телогрейку, упорно стараясь не вспоминать о том, что говорил ей, провожая до карцера, комендант.
— Интересно знать, — развязно спросила она Свистунова, — почему это начальничек меня к себе не вызвал для перевоспитания? Может, и поняла бы я и сразу перековалась?
— А что тебя перевоспитывать? — с каким-то обидным равнодушием ответил комендант. — Только время зря тратить. Совести в тебе ни на каплю, злость сидит до самой макушки.
— Значит, не желает меня наш начальничек перевоспитывать? Отступился начисто?
— Значит, отступился. А вот погоди, придет время — ты сама от себя отступишься. Будешь бродить по земле как неприкаянная, сама себе не рада, да так и помрешь, ничем свою жизнь не вспомнив.
— А на черта мне ее вспоминать, такую жизнь? Тюрьмы да колонии?
— Это, брат ты мой, ты сама в тюрьмы лезла. Никто тебя туда не приглашал… Тебе сколько лет-то, по-честному?
— Сколько ни есть — все мои, — огрызнулась Анка. — Вам какое дело? Уж не сватать ли меня собрались?
— Э-эх! — покачал головой Свистунов. — Кабы и впрямь тебя можно было просватать, так, глядишь, из тебя еще человек получится. А то ведь лет через пять тебя и сватать будет поздно, хотя ты еще и молодая по возрасту. Помотаешься так по лагерям и к двадцати пяти годам старухой станешь. На тебя и сейчас-то смотреть — радости мало… Ну, да что с тобой толковать? Проходи-ка в свой кабинет да подумай на досуге, как дальше жить будешь.