На тонкой телогрейке лежать было неудобно, и хотя в карцере было сухо, но Анку начинало знобить.
«Отступился… Ну и наплевать я на тебя хотела, что ты отступился. Валяй перековывай этих дурачков, делай из дерьма конфетку. А я и так проживу… А этот… — вспомнила она коменданта, — „старухой станешь…“ Будто ты всю жизнь молодым останешься. Уж как-нибудь без твоих предсказаний обойдусь. А умереть мне все равно где — хоть под забором…».
Она поворачивалась на другой бок, закрывала глаза, стараясь заснуть, но снова возвращалась мыслями к капитану Белоненко, который не только не вызвал ее к себе «на беседу», но даже не занялся расследованием дела с часами, а поручил это воспитателям Горину и Левицкой.
Сначала Анка злорадно посматривала на Галину Владимировну, заранее обдумывая, что ответить ей, когда та начнет ее стыдить и уговаривать «осознать свои поступки». Анка знала, что Левицкая взяла шефство над ней, и это всегда было поводом для злых и дерзких насмешек, на которые не скупилась Анка и в своих разговорах с Левицкой, и особенно наедине с собой. И теперь она ожидала «уговоров». Но Галина Владимировна не произнесла ни одного слова. Губы ее были плотно сжаты, и вся она казалась Анке незнакомым и чужим человеком. Это еще больше обозлило ее.
«Ну, подождите вы! Я вам оставлю о себе память…» — с ненавистью глядя на Горина, ведущего допрос, думала она. Ее ответы были такими дерзкими, она держала себя с такой вызывающей наглостью, что Горину требовалось много усилий, чтобы не нарушить слово, данное Белоненко: быть как можно сдержаннее.
— Она будет делать все, чтобы вывести вас из терпения, — предупреждал его капитан. — Это у них излюбленный прием. А если она увидит, что вы нервничаете и горячитесь, то почувствует себя сильнее вас. Так что, пожалуйста, задавайте вопросы только по существу самого дела и не поддавайтесь на провокации. А ты, Галина, только присутствуй. Поняла?
Когда Анка вышла из кабинета Белоненко, где ее допрашивали, Андрей Михайлович, с жадностью закурив козью ножку, сказал Галине:
— Я считаю, что таких, как эта девица, надо уничтожать немедленно. Это уже не человек — это взбесившаяся дикая кошка… Вы заметили, как она смотрит?
Галя была слишком подавлена своим поражением в деле перевоспитания Воропаевой, и хотя в душе не согласилась с Гориным, но и вступать с ним в споры не нашла в себе сил.
На вторые сутки, тянувшиеся бесконечно медленно, Анка стала обдумывать план мести. Теперь она уже твердо знала, что до майских праздников ее обязательно «уберут» из колонии. А до праздника оставалось совсем немного. Что там ожидает ее на женском лагпункте, как сложится ее судьба, Анка сейчас не думала.
Доказать им, что она не покорилась, что она ненавидит, ненавидит их всех — и эту колонию, и этих «перековщиков», и весь этот чистенький и честненький мир «фраеров». Доказать им, что «преступный мир» еще существует и его должны бояться. Что эта разнесчастная колония, эти доски почета, трудсоревнования, совещания в кабинете у начальника — все это обман, придуманный начальством для того, чтобы задушить, уничтожить «преступный мир», чтобы заставить воров работать, работать как ишаков… Пусть Анка сама давно уже разуверилась в «законах преступного мира», но они, фраера, должны еще попрыгать перед веселенькими воровскими кострами…
«Я вам устрою такое веселье, что вы будете меня помнить… — лихорадочно думала она. — Воровские костры погаснут… Ладно, подождите, еще посмотрим, как они погаснут!».
Миша Черных принес из леса белку и подарил ее Пете Грибову.
— Держи зверя, — сказал он. — Видишь, у нее лапа подбита. Подлечишь и выпустишь на волю. А то она сейчас пропадет в лесу.
Взволнованный и обрадованный мальчуган неумело взял дрожавшего зверька и побежал к Антону Ивановичу.
— Домик надо сделать, — сказал повар, — а пока давай пристроим ее в ящик.
— А чем кормить? — Петя ходил вокруг ящика, куда поместили белку, и не спускал с нее восторженных глаз.
— В лес сбегай, шишек набери. Да забеги на конбазу, сена достань. Подстелем, мягко ей будет.
— А лапа заживет?
— Заживет, куда денется…
Каждому, кто встречался Пете по дороге к воротам, он рассказывал о белке. Поделился он своей радостью и с Виктором, забыв в эту минуту все прошлые обиды.
— Сдохнет твоя белка, — скривил губы Виктор.
— Ничего не сдохнет! Я ей шишек из леса принесу и домик сделаю.
— Домик… Не твоими руками белкам домики мастерить. Да и чем делать будешь? Голыми руками?