До сих пор она не могла забыть своего первого столкновения с Белоненко. Да и потом, уже в колонии, Галя долго и упорно избегала «разговора по душам» с начальником, хотя ловила себя на желании пойти к нему и сказать, что теперь уже она стала другой; что, оказывается, кроме Саньки Чижа и Мурки есть много хороших людей; что ей хочется подружиться с кем-нибудь из девочек и что давно уже надоело ей разыгрывать из себя «принцессу», как называла ее Соня Синельникова. А потом все получилось как-то незаметно, и теперь уже Галя думала о капитане Белоненко так же, как о Сане и Мурке.
Через четыре месяца Галя будет свободна, но к матери она, конечно, ни за что не вернется. Если к тому времени не кончится война, то Галя уедет в областной город С., где живет мать Галины Владимировны Левицкой, и устроится там на работу, пока не вернется с фронта отец. А может быть, капитан добьется, чтобы Гале разрешили остаться работать в колонии… Здесь ведь тоже неплохо остаться. Единственное, что ненавистно здесь Гале, это Римма Аркадьевна и Анка Черная. Голубец скоро уедет — после праздников, а Черную тоже переведут, но, пока Анка здесь, Галя все время ощущает какую-то тревогу. Эта сумасшедшая после истории с часами и отсидки в карцере совсем свихнулась. Ходит по зоне как лунатик, а глаза пустые, как дырки в черепе. Девчонки говорили, что Анка по ночам бредит, и несколько раз пытались подслушать, что она бормочет во сне, но ни одного слова понять не могли. Нина Рыбка уверяла, что Черная произнесла слово «костер». Наверное, так оно и было, потому что только вчера Анка опять подошла к Гале и спросила, разболтала ли она капитану о тетрадочке.
— Зачем ты мне нужна, чтобы о тебе болтать! Ты ведь здесь у нас до первой теплушки — не в четверг, так в субботу поедешь новое лагерное счастье себе искать…
— А ты небось пойдешь свое искать? — Анка зло блеснула глазами. — Не то ли самое, о котором вам трепалась Воронова? Про какую-то птицу синего цвета… Все сказочками тешитесь, как трехлетние младенцы.
— Я тебе уже раз ответила, что не хочу с тобой никаких разговоров заводить. — Галя повернулась, чтобы отойти, но Анка схватила ее за руку.
— Смотри, раскаешься… Не тебе, так твоему дроле худо будет. Ты мне про мышеловку когда-то сказала, что нас захлопнет. А я тебе говорю, что если уж хлопнет, то не по мне. Думаешь, я так отсюда тихо-мирно уеду? Не бойся, оставлю по себе память, и у моего костра вы все еще плясать будете. Так и запомни, красючка! — И, почти оттолкнув от себя Светлову, Анка Черная быстро пошла по дорожке к беседке.
Галя посмотрела ей вслед и подумала, что Анка совсем «свихнулась», но тут же позабыла про нее, потому что побежала на репетицию.
А теперь вдруг вспомнила и снова ощутила в себе какое-то беспокойство. Анку Черную Гале приходилось встречать и на свободе, и сейчас ей особенно вспомнились слова Сани Чижа: «Ты от этой колдуньи держись подальше… Она тебя за одну твою красоту сожрать готова. А если уж она кого возненавидит, то у нее не заржавеет и ножом пырнуть».
От ручья потянуло сыростью, от порыва ветра зашуршали кусты у ограды. Почти совсем стемнело, и, подняв голову, Галя увидела, что звезд на небе нет, оно затянулось тучами. Вокруг было непривычно тихо и очень уж темно. Галя не сразу поняла, почему тишина и темнота показались ей необычными, и, только когда поднялась на ноги и вместо светлого квадрата окна проходной вахты увидела тусклый, желтый свет, догадалась, что движок электростанции стоит. Потому и тихо так и так темно.
Галя почувствовала легкий озноб — слишком долго сидела она у воды — и плотнее запахнула телогрейку. Ночи здесь были влажные, прохладные, особенно весной, и по вечерам без верхней одежды было холодно.
«Значит, репетиции сегодня не будет», — подумала она, но все же пошла по направлению к клубу, где чуть светилось только одно окно — в комнате Марины и Маши.
Окна конторы были темны. И это было непривычно, потому что Белоненко обычно сидел у себя поздно.
«Где же начальник?..» — Галя остановилась, заметив полуоткрытую дверь в помещении конторы.
В тусклой полосе света, падающего из коридора на крыльцо, зашевелилась чья-то фигура.
— Ты что в темноте бродишь? — спросила дневальная, узнав Галю.
— У ручья сидела. А что это движок стоит?
— Кто ж его знает, чего он стоит. Ребята все там и воспитатель Горин тоже. Начальник-то уехал…
— Уехал?
— Собирался завтра утром, а тут, глядь, по телефону вызвали, чтобы прибыл с вечера. Ох, и недобрая нынче ночь… — Дневальная понизила голос: — Чернота кругом, и словно все вымерли. Я, девушка, темнотой с детства напугана. Вот и не могу ее переносить душой. Сижу в коридоре, перед носом фонарь светит, а по углам чернота. И вот чудится мне, будто кто за спиной стоит и нож в руках держит… Ведь знаю, что все это от нерьвенности у меня, а оглянуться боюсь. Ты бы хоть посидела возле меня, — может, у меня с души отхлынет.