— Сейчас не отдадите — через полгода отдадите, — сказал Богатырев Богданову. — Не обидите приятеля…
— Ну, а пока ты там будешь своими делами заниматься, здесь закончат следствие по делу Волкова и Воропаевой. А теперь с тобой хочет поговорить Василий Иванович — в связи с известными тебе материалами. Скажу откровенно, рад, что ты со своими воспитанниками переберешься в другие места. Будешь сам себе хозяином и в непосредственном подчинении Москвы. А здесь ты, что называется, поперек горла Тупинцеву стоишь. Или тебя проглотить, или самому давиться.
— Этого удовольствия он и без моей помощи не минует, — жестко произнес Белоненко. — Особенно если будет пользоваться услугами таких, как Римма Аркадьевна Голубец.
— Что там Голубец! — вмешался Богатырев. — Это ведь так, одно к одному пришлось. С Голубец мы уже разобрались… Могло быть и похуже.
Белоненко это знал. Если бы не настойчивые и неоднократные его рапорты об установлении возраста Волкова и Воропаевой, вся ответственность за тягостные события последнего дня целиком легла бы на него.
Как бы угадав его мысли, Богатырев сказал:
— А теперь пусть Тупинцев расхлебывает кашу…
— Расхлебывать придется не только Тупинцеву, — заметил начальник Управления. — Нас с вами, Василий Иванович, тоже по головке не погладят. Вот девочку эту жаль. Погибнуть такой смертью…
— За такую смерть надо памятники ставить, — с ударением ответил Богатырев.
— Отцу сообщили?
— На следующее утро. Если только он жив… Последнее его письмо было из-под Харькова. А там… — Белоненко показал на карту, висевшую на стене.
— Да… — Богданов нахмурился. — Ну что ж, товарищи… — Он поднялся и взглянул на секретаря партбюро: — У вас, кажется, еще какие-то дела к капитану есть? С этими анонимками выяснено?
— Эту Голубец следовало бы за клевету привлечь, — с досадой сказал Богатырев, — да ведь что ей предъявишь? Я, скажет, ничего не утверждала, а только высказала свое мнение. Проявила, так сказать, бдительность, а об анонимках ничего не знаю и не ведаю.
Белоненко и Богатырев вышли на площадку лестницы. Давно уже закончился рабочий день, и только в некоторых комнатах еще задержались немногие сотрудники.
— Ну вот, Иван Сидорович, и осуществились твои давние планы. Пожелаю тебе, как говорится, счастливого плавания.
— Тяжело мне. Если бы это было тремя днями раньше… — признался Белоненко. — Смерть эта лежит на моей совести. Что-то недоглядел я… Дневальная говорила, что в ночь перед пожаром Галя приходила и спрашивала меня. Будь я на месте, может, ничего не случилось бы.
Они, молча, спустились с лестницы.
— А Горин что? — спросил Богатырев, открывая дверь в свой кабинет.
— Ходит сам не свой. За пистолет хватался… Застрелю, говорит, мерзавца.
— Еще только этого недоставало! А сейчас он как?
Они вошли в комнату.
— Хочет подавать рапорт о переводе. А жаль. Из него мог бы хороший работник получиться. Начинать всегда бывает трудно, а ему — особенно. На фронте другие законы.
— Нет уж, Иван Сидорович. Если Горин задумал от нас уходить, то из него в будущем воспитателя не получится. И не надо его задерживать, пусть идет… В таком положении, как у вас там создалось сейчас, только и проверяются люди, а когда тишь, да гладь, да благодать, это каждый дурак работать будет. Ну, так вот… Ознакомишься с решением партийного бюро по этому вопросу. Как видишь, даже Тупинцев признал несостоятельность обвинений. Можно только порадоваться его благоразумию.
— Чему я радуюсь, так это избавлению от такого коллеги, — откровенно сказал Белоненко. — А с несостоятельностью обвинений он согласился только потому, что никто бы его здесь не поддержал.
Через полчаса Белоненко простился с Богатыревым. На следующее утро он должен был выехать в Н., оставив своим заместителем Горина.
Соня Синельникова шла по знакомой аллейке, и ей казалось, что она ступает по раскаленному песку. Она шла, опустив глаза, рядом с комендантом Свистуновым, с каждым шагом все медленнее переставляя ноги.
В полном молчании провожали ее тяжелыми взглядами воспитанники колонии, и ни один из них не называл ее по имени, не крикнул, не спросил — почему она снова здесь?
О том, что Синельникова вернулась в колонию с новым сроком, все узнали уже тогда, когда Свистунов и дежурная надзирательница принимали от конвоя троих прибывших несовершеннолетних.
На следующее утро колонисты должны были покинуть свою «Подсолнечную» навсегда. Уже вернулся из командировки капитан Белоненко, уже были уложены личные вещи воспитанников, и сегодня вечером предстояло последнее прощание с местами, где было так много пережито за короткий срок. Ребята расставались с колонией без особого сожаления — они были убеждены, что на новом месте будет лучше. К Белоненко пришла делегация во главе с Мишей Черных. Их беспокоила судьба зеленых насаждений, куда было вложено столько труда и забот.