— Может, еще враки все, — попыталась она успокоить своего бригадира. — Мне счетовод вещстола сболтнула. Говорит, что ей вчера велели готовить списки нашей бригады на сдачу тюфяков, одеял и прочей муры. А такое бывает только перед этапом. Да чего ты распсиховалась? Ну, дадут тебе другую бригаду. Вот бригадир третьей на волю уходит. Чем тебе не бригада? На втором месте после Эльзы. А не дадут, так еще лучше: сделала своих сто двадцать пять процентов и сиди себе в бараке, книжечки почитывай. Хорошо, спокойно… Самая муторная эта работа — бригадирство!
— Да, конечно, — уныло согласилась Марина. — Ну ладно, пойдем спать, холодно что-то стало…
Но уснуть сразу не могла.
Она лежала в постели, подложив под щеку ладони, и смотрела, как шевелится на противоположной стене большая тень тети Васены. Дневальная вязала на спицах, и каждый раз, когда заканчивала ряд и вынимала спицу, тень принимала фантастические очертания — словно какая-то невиданная птица нелепо взмахивала крыльями и все хотела и не могла улететь. В бараке было тихо, тепло и даже уютно. Самодельный абажур из марли, окрашенный акрихином, разливал вокруг бледно-лимонный свет, по-домашнему уютно светлели на окнах марлевые занавески и белые салфеточки на тумбочках. Все это стало уже привычным, обжитым, и так не хотелось, чтобы через какое-то время в этом бараке поселились другие люди, может быть лучше, а может быть и гораздо хуже, чем эти сумасбродные, неуравновешенные, но уже «свои» девчонки.
Марина слабо улыбнулась: вот уже и «свои», а давно ли она хотела отказаться от них? Давно ли пренебрежительно называла их сбродом? Вот тебе и «ушла в свой угол»! Ничего у вас не получилось, Марина Николаевна, ничего!
Марина повернулась на другой бок. Неужели их все-таки отправят? Конечно, это должно было случиться — рано или поздно… Но почему Галина Владимировна ничего не сказала? Почему она предложила Марине составить программу концерта? «Скоро начнем репетировать, а вы пока порасспрашивайте девушек, узнайте, кто может принять участие в концерте…».
Капитан ни разу не вызвал ее за все это время. Сначала Марина нервничала: почему не вызывает? Почему не спросит, как идут дела? Потом поняла: Белоненко знает о всех делах бригады не меньше, чем она. Не вызывает, — значит, дела у нее не так-то плохи. Неужели он не мог сказать ей, что бригаду ее скоро отправят? Или здесь так полагается — даже такую малость и то держать в тайне? Много позднее Марина узнала, что отправка заключенных из одного лагеря в другой или даже перемещение внутри лагеря должны действительно сохраняться в тайне. Она узнала, что некоторые заключенные, желая избежать этапа, делают все, чтобы отдалить свой отъезд: прячутся в день отправки, заставляя дежурных и коменданта искать их по закоулкам всей зоны, под нарами, в цехах, на чердаках бараков. Некоторые наносили себе телесные повреждения, вызывали искусственное заболевание, симулировали… Но ничего этого Марина пока не знала, и в ее душе все больше и больше поднималась обида на капитана Белоненко. «А еще говорил о взаимном доверии. — Она тяжело вздохнула. — Нет уж, какое там может быть доверие у начальника к заключенной…».
А сон все не идет… Марина приподнялась и оглядела барак. Спят девчонки… И Маша спит. А она вот не может.
«Ну да, гражданин начальник, я не хочу с ними расставаться. Да и они тоже не захотят… Нет, я не хочу сказать, что они меня уж очень полюбили, но мы уже успели сдружиться. Вы улыбаетесь, гражданин начальник? Хотите напомнить о нашей первой беседе?».
…Надо считать до тысячи, говорят, что помогает при бессоннице. А в общем-то — напрасно она мучается.
Никому: ни смешной и взбалмошной Клаве Мышке, ни лукавой Нине Рыбаковой, ни Соне Синельниковой, — никому из них даже в голову не придет погрустить при расставании со своим бригадиром. Она называет их «наши девушки», она вот не может заснуть сейчас, думая о предстоящей разлуке, а они? Они-то считают ее «своей»? Ведь это слово имеет для них особое значение. «Свой» — это прежде всего означает такой же вор, как они сами. «Свой» — это значит тот, кто живет по их диким «законам». Все остальные для них — «фраера». И Марина для членов своей бригады тоже «фраерша». А как же вот Маша Добрынина… Воровка, которая «гремела» в районе Марьиной рощи, имела несколько судимостей, нарушала режим, уже будучи в заключении, — эта Маша Соловей стала теперь другим человеком. И сейчас она уже не «Соловей» — «авторитетная воровка» с Марьиной рощи, а милая, чудесная девушка, хороший товарищ, одна из лучших производственниц лагерного подразделения капитана Белоненко. Что же заставило ее пересмотреть прошлое и вдумчиво заглянуть в будущее?