— Четыре, Алексей Александрович, — уточнил Белоненко.
— Обижались?
— Был грех, — признался Белоненко.
— Откровенно говоря, — сказал начальник Управления, и на его сухощавом, горбоносом лице мелькнула досада, — откровенно говоря, эти несовершеннолетние свалились мне на голову, как снег в июле. В жизни не приходилось иметь дело с этим контингентом. Режим для них особый, подход — особый, методы воспитания тоже особые… Словом, мороки с ними хватит.
Белоненко согласился: да, хлопот с ними больше, чем со взрослыми. Но, в общем, все это не так страшно, как представляет себе начальник Управления.
— Но не забывай, Иван Сидорович, что от лагпункта я тебя не освобожу, пока не закончат ремонт колонии. Так что на два фронта будешь работать. Помощь, конечно, окажем… Всемерную, — подчеркнул Богданов.
Белоненко взглянул на умное, некрасивое лицо своего начальника и сказал:
— Полагаю, что начальник детской колонии будет непосредственно подчиняться начальнику Управления?
— Да кто ж его знает, кому должна подчиняться эта колония! Конечно, официально никто не может вмешиваться в распоряжения начальника Управления, но и заместитель мой несет ответственность. И с этим надо считаться.
— Я надеюсь, Алексей Александрович, что вмешательство Тупинцева в дела колонии будет несколько ограничено. Вы сами только что сказали, что режим ее отличается от режима лагерей, да и вот здесь сказано по этому поводу достаточно ясно, — он указал на инструкции, лежащие на столе.
— Сделаем все возможное, — успокоил Богданов Белоненко. — А сейчас — о будущем составе вольнонаемных. — Он открыл одну из папок. — Штат у вас будет более чем скромный. Людей нет. Придется подумать и о том, чтобы подобрать проверенных людей из заключенных.
Белоненко уехал из Управления на следующее утро, успев побывать во всех отделах и поговорить со всеми, кто мог быть ему полезным в организации ДТК.
Новое назначение радовало его, и он не скрывал своей радости. Однако большинство из тех, кто узнал о новом его назначении, выражали ему чуть ли не соболезнование.
— Охота тебе петлю на шею надевать, — прямо сказал ему сотрудник финансового отдела. — Твое подразделение одно из лучших. На кой черт тебе понадобилась эта нервотрепка? Видел я таких «малолеточек» однажды… Волосы дыбом встают.
Начальник одного из лагпунктов, встретившийся с Белоненко в отделе снабжения, сочувственно пожал ему руку:
— Слышал, слышал… Добровольный крест на себя берете? Я бы, признаться откровенно, согласился лучше сам заключенным стать, чем работать с несовершеннолетними. Они вас через два дня под выговор подведут.
Зато начальник отдела снабжения майор Середа сразу встал на сторону Белоненко.
— А ты думаешь, он легких лавров ищет? Выговор! Будто ты застрахован от выговора на своем тихом лагпункте! Рассуждаешь ты, голубчик мой, не как коммунист, а как обыватель. Малолетки, преступники… А не мы ли с тобой, друг сердечный, виноваты, что у нас эти малолетние нарушители до сих пор существуют? Давай, Иван Сидорович, действуй. Не в одиночку будешь работать — поможем.
Белоненко отдавал себе отчет в том, что предстоящая работа будет не из легких и потребует много выдержки, нервов и терпения. Он хорошо знал, что такое несовершеннолетние, или, как их было принято называть неофициально, «малолетки». Ему, как никому другому, было известно истинное значение этого невинного слова.
Это были совсем не те романтические беспризорники, что когда-то ночевали в асфальтовых котлах, ходили в живописных лохмотьях и напевали «В том саду при долине» под аккомпанемент деревянных ложек.
Капитан Белоненко знал, что такое «беспризорщина» первых лет существования Советской республики. Знал, откуда пошло это определение — беспризорник, знал, какими причинами было вызвано это явление. Гражданская война, истощенные голодом города, безработица, разруха; фронт, опоясавший страну огненным кольцом войны и интервенции; кулацкие восстания, бандитизм, спекуляция, саботаж интеллигенции, в частности — преподавателей гимназий; погибшие от голода, тифа или зарубленные шашками белобандитов родители и затерявшиеся в потоке этих грозных событий дети… Три года скитался чумазый Ванька, по кличке «Шкет», по огромной, гудящей боями и восстаниями стране. Он побывал в Архангельске, Одессе, на Кубани и в Средней Азии. Целый месяц обитал вместе с десятком таких же оборванцев в разрушенной и заржавленной барже на финском взморье, знал запах и благодатное тепло асфальтовых котлов, безмятежно спал в ящиках под вагонами и великолепно играл на ложках «Гоп со смыком это буду я…». Он уже не мог вспомнить, сколько раз бежал из детских домов и каких только воспитателей не перевидал за три года своего бродяжничества. Биография его была как две капли воды похожа на биографии таких же оборванных, чумазых, ловких и находчивых «правонарушителей». В те годы все это объяснялось, и было понятным.