Потому за его поручения всё чаще брался Гриз. Анкарат же вставал как можно раньше, наспех завтракал сухим хлебом с орехами, запивал длинным глотком шельфа, убегал в город и возвращался затемно.
Маме это не нравилось. Она чаще появлялась в саду, бродила по комнатам, словно бы потерявшись. Но стоило подойти – жалила взглядом, спешила скрыться. Вернувшись однажды, Анкарат застал её сидящей на ступенях лестницы, меж ритуальных чаш. Огонь в чашах дрожал, метался. Подземное солнце сверкнуло, почудилось вдруг: истончившиеся чары вокруг квартала и стены дома сделали хрупкими. Морской ветер треплет огонь, грохот чужих мастерских, выклики чужих людей – всё стеснилось, приблизилось, из-за всего этого маме тревожно и зябко.
Анкарат подошёл, не зная, как её утешить. Новые подарки она оставляла нетронутыми, новых историй не сочиняла. Больше не спрашивала о клятвах и о судьбе не говорила.
Вдруг мама вскинула взгляд. Взгляд горел – плохим, плохим светом.
– Ты, – сказала она, – зачем пришёл?
Поднялась, пошатнулась. Анкарат подхватил, её пальцы впились в плечо, закаменели. А потом обняла, всхлипнула. Апельсиновый запах смешался с духом вина.
– Зачем уходишь? – Она расплакалась, бурно, до судорог. Анкарат бормотал что-то, пытался утешить, но как только рыдания стихли – оттолкнула. Нетвёрдо шагнула к порогу, потянулась к незатворённой двери. Так бывало и прежде, в самом чёрном её отчаянии, и всегда завершалось всё одинаково: новыми слезами, разбитой посудой, переломанными амулетами Килча и спутанными нитями магии. Но всё равно Анкарат ждал – вдруг случится, вдруг мама сможет покинуть дом, коснуться земли квартала. Верил: если это произойдёт, что-то изменится, всё изменится. Привык к этой вере, а теперь она забилась вдруг горячей: мы столько сделали, мы изменили землю!..
Мама коснулась дверного кольца, постояла мгновение – и рванула дверь на себя, захлопнула с таким гневом, что дом задрожал, загремел, загремела земля под домом.
Не случилось. Всё осталось по-прежнему.
Может, и стоило тогда остановиться. Бросить всё. Новое дело было дурным и нечистым.
Но это дело обещало свободу.
Он не остановился.
В тот день они с Цирдом покинули квартал раньше обычного и отправились в Верхний город. Уже не на улицы бедных ремесленников – выше, на одну из Ступеней, к домам с цветными мозаиками на стенах, площадям и каналам. Здесь чудны́е крыши мелькали в густом колыхании крон настоящих садов, пахло водой, специями, сластями. Мимо мелькали яркие одежды, пурпурные, рыжие, звенела бронза, искрил лунный жемчуг. Прохожие – торопливые и весёлые, живые глаза, точные, смелые жесты – так отличались от людей квартала, что казались почти иноземцами.
Здесь ждали новые люди, новое дело.
И земля горела ещё сильней.
Всё вокруг казалось от солнца – подземного и небесного – чистым, просторным, вольным. Анкарат жадно слушал, смотрел. И заранее тосковал.
Что же там – гремело в висках, – что же там, в Старшем Доме? Как звучит солнце, о чём говорит земля?
Новые люди назначили встречу не на складе, не в пропахшем перебродившим вином подвале, а в настоящей чайной. Высокий, просторный зал осыпали блики витражных окон, в центре журчал, высоко вскидывал струи фонтан, вокруг витал запах мяты, живых цветов. Привкус утреннего шельфа вдруг стал противным и резким, по языку зазмеилась жажда. Цирд отдал плату за вход улыбчивой девушке в лазурном платье – льняные локоны, светлые губы, серебристая искра в глазах, чужестранка, – строго бросил Анкарату:
– Хватит глазеть, – и потянул вглубь зала.
Устроились они в тенистой беседке, сплетённой из живых ветвей кивары. На ветвях горели жёлтые ягоды. Анкарат сорвал одну, бросил в рот – она лопнула на языке, растеклась сладко и жгуче. Потянулся за следующей, Цирд одёрнул:
– Перестань, выдашь нас. Это для красоты, не еда.
Светловолосая чужестранка принесла высокий кувшин с красным чаем, расставила чашки. Склонилась так близко, что лёгкие локоны коснулись лица Анкарата, – девушка повела плечами, любопытные жемчужные глаза блеснули совсем рядом, вышитый вырез платья заскользил по светлой груди, прозрачным веснушкам.
– Как тебя зовут? – спросил Анкарат.
Улыбнулась, вдохнула, как будто хотела вышептать имя, как тайну, – но Цирд заворчал, заторопил, и чужестранка исчезла. Вскоре явился отец Кшетани, Ариш, – в новом доспехе, на поясе новые ножны, лоб перетянут шнурком-амулетом с дорогим красным камнем. Он привёл новых людей.
Новые люди оказались совсем уж разряженными, чванливыми. И огромными – крупные лица, широкие плечи, тяжёлые, вязкие движения. Откуда-то издалека? Будь рядом Гриз, он запомнил бы имена, спросил бы о чём-нибудь важном. Но Гриз остался дома: Килч велел ему следить за мастерской, закончить срочные заказы, а сам ушёл по каким-то делам. Это не давало покоя. Что, если Килч сам пошёл в каньоны? Такое, конечно, случалось когда-то, но теперь мир изменился.