Рынок укрылся в пещерах.
Воздух здесь был прохладнее, но походил на взболтанную воду, оседал на одежде. По тёмным стенам бежали магические строки, изумрудные знаки – наверное, они и разгоняли жар. Под строками и повсюду громоздились столы с образцами руды и другими диковинами каньонов. Всюду блуждал разреженный, словно подводный свет. Народу вокруг было много, но все говорили тихо и приглушённо – от взвеси в воздухе, или от магии, или чтоб потолок не рухнул.
– И как вы здесь живёте? – пробурчал Анкарат. – Какие-то мышиные норы.
Мальчишка – звали его Гриз – нахмурился через плечо, но ничего не сказал. Поймал взгляд Анкарата, скользящий по стенам, и скупо похвастался:
– Я тоже их рисовал. Язык древнего народа.
– И чего, понимаешь его? – Анкарат не подал виду, что удивился.
– Нет, – признался Гриз неохотно, – знаю наизусть. Но я маг, настоящий!
– Ага, настоящий маг из мышиных нор. Заклинатель пещерных ящериц.
– Потише, а то ведь тебя побьют или похитят и продадут, – огрызнулся Гриз.
Анкарат только фыркнул:
– Пусть попробуют!
Про каньоны, конечно, поговаривали всякое: что здешние пещеры – может, эти же самые – простираются под землёй дальше владений Дома, что в них скрываются преступники и контрабандисты, а ещё – неведомые слепые твари и ожившие проклятья, а может, даже Проклятья настоящие – те, что появляются из недр земли, из её тёмной воли, и что… Да мало ли что! Анкарат не боялся бы, даже окажись это правдой, а Килч говорил – всё выдумки. Никакой опасный зверь в тоннелях не выживет, колдовское проклятье развеется без колдуна, который его сплёл, а Проклятье земли не появится там, где земля мертва.
Правда только про контрабандистов.
Прилавок, к которому Анкарата привёл новый знакомец, сверкал, как сундук подводных сокровищ. Подводных – и из-за этого текучего воздуха, и потому, что такие сундуки встречались только в сказочных гротах морских чудовищ. Море Анкарат видел только в книгах, которые Килч приносил неизвестно откуда, когда Анкарат был ещё ребёнком, но, рассматривая картинки, он мысленно раскрашивал их в эти же самые цвета. Вспыхивали самоцветы – скользящей лазурью, изумрудным движением волн; куски тёмной породы искрили золотой крошкой рядом с крапинами породы живой – янтарно-алыми, мерно пульсирующими. Чуть гудели от глубины каменные чаши, украшенные тем же, что стены, узором. Были здесь амулеты и даже несколько грубых ножей.
Костяная руда посреди всего этого казалась бледной и скучной, пыльной какой-то. Вот бы потратить деньги на нож, может, хватило бы – но обмануть Килча Анкарат не мог.
Торговец с замотанным до самых глаз лицом что-то показал скупыми резкими жестами; Гриз перевёл:
– Говорит, нравишься земле и камню. Выбирай подарок, в довесок к покупке. – И добавил, явно от себя: – Только не наглей.
Анкарат вытряхнул деньги на ладонь: горсть кругляшей-пустышек, мелких монет, ценность которых ограничивалась ценностью металла; пара пластин с выбитыми знаками элементов – в них, как и во всех непустых деньгах, горело плетение. Даже несколько знаков Изумрудной Печати, далёкого города, где металлы обрабатывали совсем по-особенному, – Килч рассказывал, что их деньги ходят по всей остальной земле, а вот в Городе Старшего Дома появляются редко. Да, на нож бы хватило, но вряд ли Килч обрадуется, если Анкарат всё это потратит.
А подарок…
Анкарат ещё раз тоскливо взглянул на оружие, представил злую тяжесть в ладони, представил, как поднимается по рукояти память о здешней жаре и заговорённых стенах.
И выбрал амулет, гладкий, истекающий лунным светом, – для мамы.
Темнота ночи после пещерной тьмы показалась светлой, чистой. Небесное солнце давно ушло, небо искрилось – не как руда, как вода, глубокая, сиренево-синяя, полная звёзд.
Небесное солнце ушло, но солнце подземное было близко. Ближе, чем в грохоте и чаду каньонов. Каждый шаг звучал золотом, светом.
В следующую дюжину Анкарат несколько раз возвращался в каньоны. С костяной рудой всё прошло удачно. Несмотря на бедность жителей квартала, заказы шли Килчу один за другим, это было хорошо, но времени отнимало кучу. Анкарат привык погружаться под землю, распаренный воздух нижних уровней стал казаться прозрачней, знаки на стенах – ярче. И каждый раз ему встречался Гриз – то возле лестницы отирался, то выныривал из толпы в пещерах. Вёл он себя серьёзней и поучительней раз от раза. Это злило, но и жаль его было тоже. Тощий, нескладный, он как будто постоянно натыкался на углы собственного тела, вздёргивал ворот, когда не знал, что сказать, вставлял в разговоры какие-то чудные слова – то ли язык древнего народа, то ли говор чужих Городов. Что ему надо? Хочет дружить? А сказать боится.