I
На такой высоте небо казалось ближе подземного солнца. Стоило выйти из холодной каменной тесноты – свет ударил в глаза, голова закружилась. Но Анкарат решил: не сбавлять шаг, голову не опускать, не упускать ничего. Выбеленная земля, люди столпились у самого её края, у самого неба – так высоко, что города даже не слышно, ни шума улиц, ни движения огненных жил. Место молчания и правосудия.
Тень Правителя, длинная и неподвижная, тянулась навстречу. Тень воплощения воли земли, её сердца. Сам он стоял, опершись на меч – широкий, в половину роста – ритуальный или для битв? По лезвию скользили блики, отражения толпы и неба, если подойти совсем близко – увидишь и своё отражение.
Меч Анкарата забрали. Он скучал, запястья тянула тоска. Сейчас сильнее, чем раньше, хотелось сжать рукоять, перебросить из ладони в ладонь. Без оружия руки мёрзли даже здесь, на открытом солнце – не только из-за стальных оков.
За спиной конвойный толкнул Имру, тот зашипел, выдохнул злую боль. Обернуться, вступиться – это было нельзя, но и по-другому было нельзя – что делать? Скрестить запястья, ударить цепью?..
И тут впереди полыхнуло алым.
Анкарат увидел маму в толпе.
После стольких дней в одиночестве и полутьме, здесь, под незнакомым, высоким, бесстрастным небом, мама казалась сном. Её платье горело, как открытая рана, украшения искрились отбликами пламенеющих жил, а глаза сияли светом, которого Анкарат прежде не знал. Она стояла в первом ряду толпы, но Анкарата не видела, не замечала, смотрела только на Правителя, вышёптывала вслед за ним каждое слово.
– Сегодня мы собрались выслушать вас, – воля Правителя поднималась из белой земли, давила весом огненных скал, надвигалась со смолистой его тенью, – вас, преступивших законы Старшего Дома и нашего города. Законы земли, где вам позволено было жить.
Позволено!
Анкарат задохнулся яростью, рванулся вперёд. Конвойный преградил ему путь копьём, дёрнул цепь – но Анкарат не отступил, смотрел на Правителя зло и прямо. Грубые, рубленые черты, словно из рытвистой медной породы, глаза сидят так глубоко под тяжёлыми бровями, что ни жизни, ни блеска не различить. Как и в день пожара, он оставался невозмутим.
– Хочешь ответить? Тогда говори.
Его голос ударил набатом, толкнул назад, в темноту, в холод памяти.
Анкарат не запомнил, что случилось после того, как он увидел Правителя в первый раз. Нет, запомнил: кровь погасла и мир исчез, а потом выступил из пустоты сырым мраком темницы в Скале Правосудия. Тесная, перекошенная каморка, горло сдавило железо – ошейник и цепь, прикрученная к стене. Здешний камень ничем не походил на прокалённый камень каньонов, он пожирал тепло. Ни звучания жил Города Старшего Дома, ни голоса подземного солнца – ничего не слышно, не видно, только узкая полоса неба в длинном окне под потолком, да и та какая-то бледная, рассечённая кривоватой решёткой.
Всё было погасшее, мёртвое, только кровь Анкарата горела. Огонь, однажды освобождённый, обжигал запястья, рвался с ладоней, бился в висках лихорадкой, не позволял напиться дурной мутной водой, которую принёс охранник. Анкарат бредил мыслями о побеге, хотел подгадать миг, чтоб убить его, а стены – разрушить. Разрушил же он завал в каньонах, сумел выбраться и теперь сумеет, подземное солнце услышит его и здесь!
Но к концу первого дня появился Килч – серый, осунувшийся, глаза выцвели, на щеке ссадина от удара. Не делай глупостей, сказал Килч, не делай всё хуже, чем есть. Здесь твои друзья, если не попытаешься вести себя разумно, их точно убьют. Знаю, сказал Килч, тебе это сложно, но хоть попытайся.
Его осторожный тон, словно Килч вымерял рудное крошево для опасной смеси, словно говорил с диким животным, взбесил Анкарата. Как он смеет! Из-за Килча всё это случилось, Килч удерживал клетку для жителей квартала, мучил землю и людей, что жили на этой земле, и врал, врал обо всём! Мог и сейчас врать, с него сталось бы!
– Уходи отсюда! – огрызнулся Анкарат, а еду, которую принёс Килч, растоптал.
Но когда вновь появился охранник (нервный и тощий тип с обгрызенными ногтями, с таким справиться – плёвое дело), Анкарат удержал огонь, не стал драться, спросил о друзьях.
– Вся ваша шайка здесь, – отозвался тот неохотно, взглядом уткнувшись в угол, – так что давай не дури.
Значит, в этот раз Килч не соврал.
Он и сейчас был здесь, стоял за маминым плечом, смотрел напряжённо, устало. За время, что Анкарат провёл в заключении, Килч приходил снова и снова, успел повторить много раз: когда придёт время, веди себя смирно, признай вину, не повышай голос, будем надеяться, всё обойдётся.