Еды в квартале было немного, почти вся она, кроме редких местных плодов, доставалась жителям подвяленной и помятой. Для поддержания сил люди пили волшебное зелье – называлось оно «сладкий шельф», но, по правде, было не сладким, а приторно-горьким. Раз в десять дней из Верхнего города приходила повозка в окружении Стражи. Загружалась возле каньонов, там же оставляла провиант для жителей квартала в обмен на нехитрые их товары. А перед тем как уехать, останавливалась возле дома Анкарата, оставляла ещё пару ящиков. Кажется, чтобы поразить гостя, мама принесла половину этих запасов, поэтому Килч хмурился. Возражать ей в таком настроении не стоило.
Мама и правда забыла о клятвах. Взгляд её размягчился вином и смехом. Она расспрашивала Гриза о каньонах – так, словно он был путешественником с края земли. И руда, и лестницы, и этажи скал, и редкие самоцветы – всё было ей интересно. В её расспросах рынки и жилища каньонов превращались в сказочные пещеры, волшебные гроты. Гриз отвечал неохотно. Отщипывал и расставлял по тарелке виноградины – кругами, квадратами, грубыми знаками со стен тёмной норы. Теребил ненужный в этом воздухе воротник-маску, прятался за медной кружкой. Но когда он смотрел на маму, смотрел так зачарованно, что ясно было: о странном тоже забыл.
Вот и хорошо, решил Анкарат, вгрызаясь в хрусткую, горькую от тмина лепёшку.
– А твои родители, Гриз, – мама играла лунным кулоном, тот скользил в её пальцах светлой слезой, – согласны, чтобы ты здесь работал?..
Гриз уставился на знак из ягод. Раздавил одну большим пальцем. Ответил:
– У меня нет родителей. Погибли. В каньонах опасно.
Мама прищурилась:
– Вот как. Значит, тебе повезло, что ты встретил его. – Как всегда в плохие моменты, имени Анкарата не называла. – Держись его, с ним удача.
Не глядя, протянула руку, растрепала Анкарату волосы.
И рассмеялась.
Мелодично и сладко – в тон цветам ночи и голосам цикад. И вся ночь, её сладкие запахи, ветер, звёзды застыли как в хрустале, задребезжали, вот-вот разобьются в пыль.
Анкарат вскочил, бросил Гризу:
– Пойдём.
Килч тронул маму за плечо, сказал:
– Тише.
Она замерла, полоснула взглядом… и сникла, уронила на стол ладони – словно Килч подрезал струну элемента. Анкарат запнулся в шагах, захотелось вернуться, заговорить, утешить, но не решился. Даже смолкнув, мамин смех, жутковатый, с отзвуком клятвы – длился, даже в доме он длился – в свете огня, в перезвоне магических нитей, в похолодевшей крови.
Только голос подземного солнца мог заглушить этот смех – но солнце молчало.
На крыше дома цвёл ещё один сад, запущенный и диковатый – мама то принималась ухаживать за ним, то бросала.
В одну сторону рассыпались глиняные скорлупки домов квартала, уже уснувшие, тёмные, а дальше в земле рдели трещины каньонов.
В другую – сверкал Верхний город, поднимался Ступенями к самой Вершине, к золотому её сиянию. Там были настоящие сады, каналы, настоящая сила, оттуда поднималось небесное солнце. Только попасть – никак.
Жители звали квартал ремесленным или окраинным, а Анкарат звал ничьим. Но все знали: эти названия неверны. Правда в том, что здесь живут те, кого Дом отверг. По-настоящему эта земля звалась проклятой, мёртвой. Кварталом отверженных. Бо́льшая часть соседей унаследовала судьбу предков, изгнанных в древние времена. Мама и Килч оказались здесь чуть больше дюжины оборотов назад.
– Не думал, – пробормотал Гриз, – что всё так похоже.
Говорил об их с Анкаратом судьбах. Мама вела себя чудно́, Гриз сравнивает её с той женщиной из пещер.
Как смеет!
– Чем это? – процедил Анкарат сквозь зубы. – Ничем ничего не похоже.
Гриз пожал плечами. Потом кивнул:
– Возможно. Но разве ты хочешь здесь оставаться? Не хочешь туда?
Он махнул рукой Верхнему городу, а может, и Дому, конечно, Дому. Власть Дома накрывала не только квартал, она достигала даже самой раскалённой глубины каньонов. Все ему подчинялись – даже слепые твари в тоннелях, даже Проклятья.
Анкарат разозлился:
– Да ты тут и дня не пробыл, неизвестно ещё, возьмёт ли тебя Килч на работу!
Но Гриз смотрел серьёзно и твёрдо:
– Не хочешь?..
Анкарат фыркнул:
– Если захочу, там и окажусь.
И вдруг понял, что это правда.