В какой-то момент, все прежние ценности моей жизни, полыхали, трещали, готовы были рассыпаться на черные головешки: семья, бизнес, творчество, здоровье. Но, даже тогда я еще не осознал проблему.
Осознание пришло ко мне позже.
В тот день я приехал в аэропорт. Шесть утра, жуткое похмелье, никаких сил. Я толком не понимал, какой и когда у меня рейс. Чемодан волочился за мной, кувыркался, сбивал что-то по дороге. Яркий свет из магазинов жутко резал глаза. Я отворачивался, но всполохи вывесок не пропадали.
Наконец, среди всей этой боли и суматохи, я увидел бар. Толком, забыв, зачем я вообще здесь, сел за стойку и заказал двойную порцию виски. «Надо, чтобы пена осела». – дал я себе оправдание своей излюбленной фразой и глотнул.
Но, ранним утро, на голодный желудок, и так измученный этанолом, виски не хотел проглатываться, застрял где-то между горлом и носом, встав поперек жуткой тошнотворной перегородкой.
Пока я пытался продышаться, отправить жидкость внутрь или, хотя бы, наружу, услышал, что заканчивается посадка на мой рейс. А я еще даже не знал, далеко или близко мои ворота.
Я расплатился, с омерзением посмотрев на не выпитую двойную порцию, взял чемодан, и уже готов был бежать искать ворота. Но, в последний момент, как будто сам не свой, будто это был не я, схватил стакан и вылил в себя все, что там осталось.
Следующий момент, который я помню, это как я бегу по траволатору, а из меня брызгают фонтанчики виски, смешанные с желудочным соком.
Потом был провал. Следующее воспоминание, как я сижу в кресле самолета, в поту, с заляпанным блевотиной, рубашкой и пиджаком. Справа от меня, у окна, отвернувшись, посторонившись, сидит пожилая дама.
Опять провал. Пожилая дама поворачивается ко мне и просит сходить и переодеться. Я замечаю, что и стюардесса, проверяющая, как уложен багаж, смотрит на меня с омерзением и тревогой.
Я иду в туалет. Переодеваюсь, умываюсь. Еле-еле успеваю до включённого табло «застегнуть ремни».
Самолет взлетает, я разговариваю с Богом. Возможно, это немного по-детски, но мне всегда казалось (и кажется), что на большой высоте, Бог ближе, а значит, с ним проще поговорить, дотянуться до аудиенции.
В тот раз, во время такого разговора, я вспоминал и прокручивал, как сильно я все ухудшил в своей жизни, за последнее время. Я думал и перематывал отдельные моменты, фразы, события. Чувствуя, как внутри все сжимается от горя и стыда. Испытывая отвращение к самому себе. И, конечно, обещая измениться и все исправить.
Все это я делал ровно до того момента, как погасло табло «пристегните ремни», а самолет набрал высоту. В следующую же секунду, как оно погасло, я позвал стюардессу и попросил принести два стакана вина. Дважды повторив, что надо нести не один, а потом второй. А сразу, сразу, сразу… сразу – два! Обязательно два, и обязательно сразу!
В этот самый момент, я понял, что у меня есть большая проблема.
***
Примерно, с четырнадцати лет, мои взаимоотношения со сверстниками, были построены на выпивке. Не только на самом алкоголе. Еще на том, как его купить, где спрятать, как в нужный момент достать и выпить, как продолжить (где взять вторую порцию), как распорядиться своим временем, когда уже почувствовал, что «дало».
Тебе «дало»!? – обычно, спрашивали мы друг друга, подразумевая такую стадию опьянения, когда обычный мир становится необычным, и в этом необычном мире – все происходило по-другому: движения, слова, мысли, поведение людей. Но, признаться первому, что «дало» – было зазорно, можно было получить «слабака».
Почетом не пользовались и те, кому вообще не «давало», они нарушали всю концепцию, к тому же, зря переводили, с трудом добытый, продукт. Признаваться, что «дало» лучше было где-то посередине, между тем, как одна половина компании уже начинала давить рвотный рефлекс, а другая, еще сидела, сдвинув брови домиком, выражая серьезность и непоколебимость.
Мой юношеский алкоголизм был, до предела, примитивным. Как, наверное, у большинства, кто таким образом, попал в водоворот возрастной неуверенности, страха, и острого одиночества перед таким большим, таким незнакомым, таким жестоким, миром. Обострялись и так обостренные инстинкты, возрастала конкуренция, происходила расстановка ролей: кто главный, кто второстепенный. Происходили первые контакты с противоположным полом и первые попытки заработать деньги. Юношеские взлеты и падения… во взрослом возрасте, все эти воспоминания похожи на детские поделки парусников и самолетов. Безусловно трогательные, но ценные только для того, кто их делал.
Но, среди всего этого вороха детско-юношеской беготни, с постоянными обидами на жизнь, было кое-что, что даже сейчас кажется мне важным. Как один из сотни детских рисунков, оказывается не мазней, а по-настоящему, гениальным своей непосредственной красотой.